367
Еще один момент, и случилось бы то, чего не должно быть и не нужно… – Очевидно, что влюбленность в В. И. Качалова не мешала А. Г. Коонен летом 1908 г. неоднократно обращаться мыслями к В. В. Лужскому и состоять с ним в переписке. 27 июня предположительно именно этого 1908 года, заболев в своем одиноком путешествии по Европе (в деревушке недалеко от австрийского Земмеринга), Коонен адресует письмо с подробностями болезни именно В. В. Лужскому:
«Вот уже 4‐й день я лежу как пласт, и очень мне нехорошо. Окно у меня большое, и я вижу много неба, слышу, как птицы чирикают, как шелестят деревья. Ветер врывается такой свежий, бодрый, некоторые струйки его, мягкие и ласковые, долетают до моей постели и так приятно обволакивают горячую голову.
Сегодня мне чуточку лучше. Я вот могу – правда, с большими передышками – двигать карандашом. А то лежала почти без сознанья. Сегодня ночью мне показалось, что я умираю, но слабость была такая, что было все равно.
Звала здешнего доктора. Но он – нахал и идиот, и я его выгнала.
Под утро сегодня я очень плакала, и так как у меня есть привычка плакать громко, то я затыкала себе рот подушкой, и это меня так утомило, что потом несколько часов лежала, совсем не шевелясь, даже не могла говорить с хозяйкой, когда та вошла в комнату.
Я боюсь, что Вы ничего не понимаете из моих каракуль.
Подождите – отдохну.
Ну вот, теперь опять могу.
Я никому больше не буду писать, что больна, и Вы никому не говорите.
Хорошо? Бог даст, все обойдется. Сейчас мне сравнительно гораздо легче. Только очень я стала смешная. Сегодня утром я попросила у хозяйки зеркало, и когда увидала свое лицо, то и грустно стало, и смешно. Я все радовалась последнее время своему здоровому виду и „толстым“ щекам. И вдруг в 3 дня – щек как не бывало. Одни огромные глаза, черное от загара маленькое-маленькое лицо, без единой кровинки, и торчащие во все стороны вихры. Вероятно, такие лица должны быть на страшном суде. Правда. Очень смешная. Теперь, как немножко оправлюсь, – опять начну откармливаться. Хочется очень приехать осенью – здоровой.
Голубчик мой, мне вот так хорошо, что я могу сейчас поговорить с Вами, пожаловаться Вам. Уж очень тяжело лежать так, совсем-совсем одной.
Сейчас отдохну.
Ну вот.
Уж очень я Вам все печально пишу, ну да что же делать, слушайте. Через несколько дней, как только оправлюсь, поеду дальше. Румянцев пока еще ничего не писал, и я очень сильно сомневаюсь, что мы будем путешествовать вместе. Отсюда поеду в Венецию, а потом в Тироль, и уже там, среди его цветущих долин, буду набираться сил.
Ветер шумит.
Сегодня воскресенье, и дома никого нет, кроме 73-летней старухи. Тихо. Только оттуда, с улицы, доносятся голоса, порой смех, мягкий шум колес.
Люблю я жизнь очень.
А вот сейчас она вне меня, на стороне, а я как брошенная только издали ловлю ее звуки. Сейчас я вот пишу, и мысли у меня ясные.
Подождите, помочу голову одеколоном.
Пролила одеколон на бумагу.
Ах, Алиса Коонен, мало каши ела!
Так вот я говорю: сейчас я пишу, и голова у меня ясная, и то – такой хаос, как бывает, вероятно, у сумасшедших. Лихорадочно, напряженно работает мысль, торопливо вертятся как-то ненужные слова, какие-то случайные фразы, обрывки разговоров, воспоминания о каких-то совсем скучных событиях, далеких лицах. Ужас.
Ах, милый мой, хороший, если бы Вы только знали, какое это страданье – лежать вот так, какой-то плетью совсем одной. Ведь я так избалована лаской и заботой дома, и вот теперь никому до меня нету дела. Ну, не буду больше ныть. Надоела я Вам.
Вы знаете, я все-таки, вероятно, очень люблю театр. Сегодня ночью, когда мне было все равно, умирать или не умирать, только одно, как что-то невероятное, прекрасное, манящее, зовущее к жизни промелькнуло в мозгу – это театр.
Ну, прощайте, голубчик. Крепко жму Вашу руку.
Сейчас нужно будет подняться и написать адрес.
Пришлите открыточку – Italie. Verona post rest. А потом Autriche Botzen. p. r. мне.
Ужасно устала. Сейчас мягкий тихий совсем еще ранний вечер.
Открытку Вашу я получила. Спасибо» (Автограф // ГЦТМ им. А. А. Бахрушина. РО. Ф. 467. Ед. хр. 117).
Вполне вероятно, что письмо было не единственным, поскольку в мемуарах содержание письма к В. В. Лужскому описано в более сгущенных и трагических красках (см.: Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 63). Такими поступками Коонен, несомненно, провоцировала Лужского, бывшего в тот момент почти вдвое старше, надеяться на развитие отношений.
вернуться
368
Приехал Костя [К. С. Станиславский] сегодня. – 15 августа 1908 г. К. С. Станиславский вернулся из‐за границы, где провел более двух месяцев.
вернуться
369
Там, [в деревне <…> дочери Стаховича — они красивые, интересные <…>]. – «К лету 1908‐го Мария Петровна Стахович перебралась в Россию, и Алексей Александрович с женой и детьми Дженнинькой, Мишей и Драшкой провел [его] под Москвой, в Кривякино-Спасском, в имении сестры Марии Петровны Александры Петровны Ливен. Рядом с господским домом во флигеле-даче он поселил Качалова с женой и сыном Вадимом, а Качалов потянул за собой критика Н. Е. Эфроса. Друживший с Качаловым, прощавший артисту все его слабости, его „богемность“, Стахович подружился и с Эфросом» (Бродская Г. Жизнь и легенда Алексея Стаховича. Глава из неопубликованной книги. Цит. по: http://litbook.ru/article/11535/). У А. А. и М. П. Стахович было две дочери: Евгения Алексеевна (1886–1967/70) и Александра Алексеевна (1894–1909).
вернуться
370
Болеславский (Сржедницкий) Ричард Валентинович (1889–1937) – актер, режиссер, педагог. В МХТ с 1908 по 1919 г., актер и режиссер Первой студии МХТ. Покинул Россию в 1920 г., принимал участие в гастролях МХАТа 1922–1924 гг. в Америке (как режиссер работал с массовкой и дублировал К. С. Станиславского в роли Сатина в «На дне»). В Нью-Йорке создал Лабораторный театр (The American Laboratory Theatre, 1923–1930), выпускал спектакли на Бродвее, сотрудничал с М. Рейнхардтом и Г. Крэгом. Ставил спектакли в Праге, Берлине, Париже, Лондоне. В Голливуде снял более 15 фильмов (1932–1937). Автор книги «Мастерство актера: первые шесть уроков» (N. Y.: Theatre Arts Books, 1933).
вернуться
371
Тарасов. <…> он мне нравится. – Из дальнейших записей дневника следует, что не просто нравился, а позже А. Г. Коонен сформулировала то, что привлекло ее в Н. Л. Тарасове: «Я испытывала к Николаю Лазаревичу сложное чувство: он не был похож ни на одного из людей, с которыми я встречалась в это время. <…> Как-то во время прогулки Николай Лазаревич сказал: – Мне часто кажется, что за вашей жизнерадостностью и беспечностью скрываются какие-то совсем другие мысли и чувства, глубокие и серьезные. Мне думается, что со временем вы будете играть не только веселых девушек, но и драматические роли с большими сложными переживаниями. Слова Тарасова сильно взволновали меня. Как будто он проник в самые сокровенные уголки моей души. <…> Тарасов был одним из первых, увидевших то новое, что созревало во всем моем существе» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 79).
