Она не умела стрелять

– Что? – она подняла к нему перекошенное лицо. – Что вам опять от меня надо?

Гена не церемонясь, отодвинул Марьяну от руля, выдернул из замка зажигания ключ, схватил ее сумку с пассажирского сиденья и вытащил женщину из заглохшей машины. Он злился, как никогда. Ее постоянное бессмысленное сопротивление было непонятным, раздражающим до предела. Да сколько можно строить из себя королеву? Это выглядело попросту нелепо, всему есть предел, и силе характера – тоже!

– Хватит! Надоело! Пошли.

Он не дал ей опомниться и, крепко обняв, быстро повел в подъезд. Марьяна больше не сопротивлялась, обмякла, руки ее дрожали. Она будто сломалась, как ломается умершее зимой дерево от первого порыва весеннего ветра. Он затолкал ее в квартиру, быстро снял пальто, небрежно закинул на вешалку шляпку, повел на кухню, усадил и заставил выпить полстакана водки. Она выпила и спрятала лицо в ладони, потом подняла на него покрасневшие опухшие глаза.

– Я не истеричка… Просто…

– Молчи. Я знаю, что с тобой.

– Откуда?

– Просто знаю. Видел многое. И ничего не надо мне объяснять. Сейчас пойдем спать.

Водка подействовала, ее глаза посоловели.

– Самое печальное, что я его действительно любила, и мне с ним было очень хорошо, вот в чем была моя зависимость. А с тобой я просто не сдержалась, мне безумно стыдно, прости. Я тебя не знаю, – Гена покачал головой, но она не дала ему сказать, перебила, – я в марте уеду в Африку. Хирургом.

– Уехать ты всегда успеешь. Захочешь, поедем вместе. Но не в марте.

– Ты н-не смеешь мне указывать! – ее язык стал заплетаться.

– Я и не собираюсь. Просто не пущу. А сейчас – спать.

Он осторожно поднял ее, повел в комнату, раздел, оставив лифчик и трусики, уложил на диван и подоткнул одеяло. Он ухаживал за ней, словно за больным ребенком и думал, что это замечательно – беспокоиться о ком-то, таком близком и беззащитном. Марьяна, смертельно уставшая и измученная переживаниями, тут же уснула. А он лежал рядом, слушал ее тихое дыхание и долго не спал, размышляя о том, что никогда еще ему не хотелось ни о ком так нежно заботиться, как о ней. Эта колючая, независимая, совершенно невыносимая женщина была ранимее бабочки-однодневки на весеннем лугу.

Он задремал только под утро, а проснувшись, перепугался, что она опять ушла не попрощавшись. Но в ванной бодро шумела вода. Марьяна вышла, завернувшись в широкое полотенце, с длинных мокрых волос на пол стекали крупные капли. Была она вся розовенькая, чистая, успокоенная, и Гена не выдержал, схватил ее за руку, притянул ее к себе. Новая близость оказалась более осознанной, Марьяна прижималась к нему, обхватывала его бедра длинными ногами, медленно гладила тело и лицо, целовала глаза. Гена спросил ее, сильно ли он уродливый, Марьяна ответила утвердительно и попросила ей не мешать. Он равнодушно подумал, что для того, что между ними уже произошло и происходило теперь, его внешность была не важна. Скорее всего, что-то случилось на уровне души, но о душе он не имел ни малейшего понятия, считая ее наличие выдумками попов. Потом они лежали, разговаривали, она уже привычно играла его пальцами возле своей щеки.