Она не умела стрелять

Марьяна пришла через три дня, а потом еще, и еще, их встречи стали частыми. Сжигающая обоих страсть, агрессивная, жаждущая и сокрушительная, постепенно стала тише, волшебным образом преобразившись в истинное наслаждение – позднее, совершенно нежданное и оттого особенно желанное. Как ни удивительно, у них оказалось много общего – командировки, гуманитарные миссии, знакомые. Об Африке они могли говорить часами, вспоминая саванну и пустыни, рассказывая друг другу случаи из жизни, обсуждая местных знаменитостей. Они даже бывали там в одно и то же время и только по чистой случайности не встретились. Гену не интересовали госпитали, он практически не болел, а Марьяна крайне снисходительно относилась к приезжавшим на джипах военным, воспринимая их как бездушных роботов с набором команд в голове.

Оба прекрасно владели английским, и, готовя на тесной кухоньке завтрак после очередной проведенной ночи, с удовольствием общались на иностранном. Гена постоянно комплексовал по поводу своей внешности и того, что ниже ее ростом, просил не смотреть на него, закрывал лицо руками, Марьяна улыбалась и обнимала его. А потом догадалась, что он это делал специально, чтобы вызвать заботу к себе. А когда она вдруг задумывалась, вспоминая прошлое, он обнимал ее и тискал, словно медведь, в своих огромных лапах, не давая печалиться, и, как она не фыркала, называл Манечкой и Марусей. Он придумывал для нее новые смешные имена, каждый раз разные. Она даже хотела их записывать, но забывала это сделать, потому что его глупое мимишное воркование всегда заканчивалось сексом, а после него было не до имен.

Марьяна все еще не могла поверить, что этот неуклюжий, совершенно непривлекательный мужчина и есть ее единственная родственная душа, о которой она втайне задумывалась на протяжении всей жизни. По сравнению с ее бывшим – очень правильным, вежливым, обаятельным, похожим по вкусу на пустое обезжиренное молоко, – Гена казался ей грубым и невоспитанным, но удивительно живым. Ни в ком и никогда она не встречала столько нежности, заботы и сочувствия, как в этом некрасивом мужике. Он действительно готов был носить ее на руках и делал бы это постоянно, но она не позволяла, беспокоясь о его спине – возраст все-таки. Не обращая внимания на ее сопротивление, он целовал ей каждый пальчик на ступнях, щекотал губами кожу под коленками, и для Марьяны эти неуклюжие ласки стали гораздо более сильным доказательством его чувств, чем слова, которым она разучилась доверять.

Он даже размешивал растворимый кофе в ее смешной фарфоровой чашечке и приносил в постель. Это было нелепо и смешно, но глаза его сияли, по-настоящему светились счастьем, он гордился тем, что умеет ухаживать за ней. И Марьяна не решалась ему сказать о том, что растворимый кофе с печенюшкой на блюдечке в постель – дурной тон. Он делал то, что умел, и делал это так искренне, с таким воодушевлением, что заподозрить его в лицемерии и лжи, как бывшего мужа, было невозможно. О нем Марьяна теперь если и вспоминала, то только с легким омерзением, поражаясь, как могла так сильно убиваться по нему после развода.