Она не умела стрелять

– Ксана, стой! Ты меня неправильно поняла!

Она вернулась, подошла к нему вплотную.

– Я все понимаю очень правильно и про свой возраст, и про свое положение. Еще я понимаю, что это, возможно, была наша первая и последняя совместная неделя. Я по-настоящему счастлива. Не думай о плохом, – она приподнялась на цыпочки, обхватила его голову руками, мягко поцеловала в губы, будто хотела в последний раз запомнить этот поцелуй, потом оторвалась, разомкнула руки. – Остальное, поверь, уже не имеет значения. Просто поверь. Я люблю тебя и буду ждать всегда, даже если ты никогда не вернешься, – не оглядываясь, она заспешила прочь.

Родион смотрел ей вслед, пока ее фигура не растаяла в тумане, потом, ссутулившись, отправился к машине. Сел за руль, от всей души выругался.

– Да что б оно все!..

Пора было ехать в Москву, отпуск закончился. Ксана ушла, и на душе стало черным-черно, сам он показался себе маленьким и беспомощным, словно тот мальчик в песочнице. Эта удивительная женщина забрала с собой его первое в жизни настоящее чувство, чтобы схоронить до поры до времени в своих райских садах. Будет ли ему суждено вернуться к ней? Будущее пугало, как никогда. Но думать о том, что у него есть возможность отступить от принятого решения и продолжить существовать в привычном комфорте, он уже был не в состоянии. Это казалось еще страшнее.

Пробравшись в каморку, Ксана кинулась на кровать, долго и горько плакала. Родион ее расстроил. Его внезапная растерянность, словно ложка дегтя, отравила то сладкое и невозможное, что она собиралась хранить в душе. Надо же! Плохо предохранялся! Она об этом вообще ничего не знала, считая, что он, опытный в любви, отлично контролировал происходящее. Хотя… Разве можно было в то время что-то контролировать? Она думала об этом и снова тихо плакала, совершенно опустошенная нахлынувшими сомнениями. А потом поняла, что ей, на самом деле, смысл сказанных им слов был безразличен – она искренне оплакивала свое новое одиночество. Отныне любовь горела в ее душе ровным мощным пламенем, огонь уже нельзя было ничем погасить. Это пугало и обещало новые душевные муки.