Сестренка батальона

Один котел опорожнил, другой кончаю. Поднял голову, глянул на людей, и пот меня прошиб: перед кухней человек семьдесят, а каши — на донышке. Делил-делил и все-таки десятка три хлопцев остались без жратвы. Что делать? Командиру докладывать? Страшно. А командир уж и сам тут как тут. Узнал в чем дело, хлоп меня по плечу: «Молодец, парень. Для начала очень даже неплохо». И приказывает выдать хлопцам хлеб, масло и селедку. Насчет меня он ничего не сказал, и мне, конечно, ни хлеба, ни селедки, ни масла не выдал. Пришлось котел вылизывать, пальцем с него кашу собирать.

На следующий день я уж раздаю завтрак с толком. Прежде посмотрю на физиономию: побольше физиономия — каши побольше. Поменьше, — значит, и питания тебе поменьше. И вот диво: всем роздал, а в котле каши еще ведра два. «Эй, кричу, ребята, доппаек есть, налетай!»

— Их ты! — свистнул желтушный. — А я вот на целый полк разве что чай смогу сготовить. И то без заварки.

— Ох, а я, — проговорил усатый, — хряпнул бы щас чашку груздочков. Али рыжиков соленых! — Он мечтательно потянулся здоровой рукой, задумался. Так же мечтательно добавил: — Да с печеной в золе картошкой... Ох, а омули у нас какие! А какие шанежки с творогом старуха моя стряпает!

— А вот я лично, — перебил его желтушный, — ничего не хочу. По третьей норме согласен питаться, только бы в свою роту попасть. Бывает же такая несправедливость!

Чтобы отвлечь раненых от грозящего вспыхнуть тревожного разговора, Наташа попросила:

— Леш, расскажи еще что-нибудь. Веселенькое.

Марякин не отвечал.

Он лежал неподвижно и смотрел в потолок, не моргая. «Уснул? — Она приподнялась. — Нет, глаза открыты...» Встревоженно прислушалась к Лешкиному дыханию... Но тут заворошился в своей постели Абикен. После того как Наташа на себе вытащила его из занятой гитлеровцами деревни, он проникся к ней необычайным уважением, готовностью сделать все, что мог, что только она пожелает. Поэтому, когда Марякин не ответил на ее вопрос, Абикен привстал на локтях, повторил:

— Ай, Леш, рассказывай что смешное.

Лешка молчал. И тогда Абикен вскочил на кровати, обхватив голову руками и горестно качая ею, завопил:

— Ай, Лешка! Ай, Лешка!

Лешка Марякин, высоко подняв сразу заострившийся и будто еще более заросший подбородок, уже потускневшим взглядом смотрел в потолок. Из открытого рта на щеку стекала струйка крови.

Наташа спустила на пол ноги. С чувством страха, тревоги, боли и собственной вины вглядывалась в Лешкино, ставшее вдруг незнакомым лицо. К горлу подкатил комок. Медленно и больно сжалось сердце.

— Леша! — тихонько позвала она, еще надеясь, что он отзовется. Но он молчал, и Наташа. крикнула сквозь слезы: — Марякин!

Наташа упала на бок, уткнулась головой в подушку и заплакала навзрыд, в полный голос.

— Бабы эти, — проворчал желтушный. Завернувшись в одеяло, он стоял между ее и Лешкиной койками.

— Иди-ка ты, парень, отседова! — Усатый присел подле Наташи, положил тяжелую теплую руку на ее затылок. — А ты поплачь, доченька, как охота — в полный голос. Чтоб сердце и душу от боли очистить. Поплачь, доченька, — говорил он с ласковой грустной задумчивостью. — Война — она такова. Она не только убиват и ранит. Она душу терзат, отметины на ей оставлят на всю жизнь. Веселый был сержант. А он, однако, этими рассказами свою огромадную боль прикрывал. Чтоб люди кругом не маялись, глядючи на его. Вот он какой человек был, сержант Лексей Марякин.