Сестренка батальона

Лешка замолчал, вцепился пальцами левой руки в край койки, вжался затылком в подушку и, выставив кверху заросший подбородок, вытянулся в струну. Наташе почудилось даже, будто он застонал тихонько. «Болит? — хотела спросить она. Но тут же подумала: — Глупый вопрос. Перебит позвоночник, месиво вместо правой руки, разбито колено, осколки во всем теле — да чтоб не болело...»

А Лешка уже расслабился и продолжал как ни в чем не бывало:

— Да, гусиную ножку... Не одну, а, конечно, вместе с гусем. Прошло три месяца, и я записал в своем дневнике такие слова: «Рожа — кирпича просит. Прибыл в весе на семь восемьсот. А отчего, спрашивается? Не понимаю. Все эти долгие девяносто дней я с утра до ночи испытывал одно только чувство — голод». Вот, братцы мои, что такое режим!

— Э, пустое, — возразил желтушный. Он лежал, откинув отгораживающие его занавески себе на спину. — Режим нужен только для писарей. Чтобы геморрой не нажить. А мне, например, как я командир стрелкового отделения, этот госпитальный режим — нож в сердце. Ребята там воюют, может, их уже в живых нету...

— А чо ж, война — дело нехитрое, — набивая табаком трубку, покачал головой усатый. — Щас ты живой, а через час — нету... Пойду подымлю, — сказал он. В дверях сибиряк столкнулся с санитаром.

— Ты-то мне и нужен, усач, — обрадовался санитар. — Пойдем. В операционную требуют.

— Слава богу, гной выпущать, — облегченно вздохнул усатый и, сунув трубку под подушку, затрусил вслед за санитаром.

— Вот ты говоришь: писарь, — продолжал Лешка. — Правда, жизнь у писарей ленивая. Был у нас такой, когда я в артдивизионе служил...

Наташа прислушалась. Лешка говорил хотя и медленно, глухо, но с юморцом, украшая рассказ разными интонациями, и она уже не могла понять — трудно ему или просто устал он лежать вот так, без движения? А может, это ей только кажется?

— Играет как-то горнист сигнал тревоги. Куда солдат, даже если он писарь, должен бежать по тревоге? Ясно дело, в строй. А писаря нету. Командир шлет горниста в землянку. «Сыграй ему там!» — «Есть сыграть!» — отвечает горнист. Взял он трубу, сунул писарю под одеяло да как дунет: ту-ту-ту! А писарь спокойненько ногой ту трубу выпихнул и продолжает храпеть. «Вставай, черт ленивый, тревога!» — орет горнист. «А какая тревога-то: боевая или учебная?..»

— Вот это я понимаю! — Сетка под желтушным заскрипела, закачалась. — Это выдержка! За такое, поди, на губу посадили?

— Посадили, — подтвердил Лешка и прерывисто вздохнул.

— Что, коленка болит? — спросила Наташа и осторожно опустилась на спину, легла, будто на кактусы. Лешкиного ответа она уже не слышала — уснула, словно провалилась в бездну.

Проснулась на операционном столе. Над головой искрились, переливаясь, хрустальные подвески люстр. Ласкал глаз мягкий голубоватый цвет высокого потолка с каймой позолоты по краям. И потолок, и люстры отражались во множестве огромных зеркал в простенках. Пахло спиртом и еще чем-то крепким, знакомым, но чем — Наташа не могла вспомнить. Сосредоточиться мешала острая, режущая боль. Она повернула голову в сторону и в зеркальной стене увидела свое спеленатое бинтами тело, спину сестры, которая склонилась над ногой и деловито, как пилу, таскает туда-сюда бинт в сквозной ране. Боль от каждого рывка отдается в Наташиной груди, в самом сердце. Рядом на операционном столе лежал Лешка Марякин, весь, от шеи до бедер, перевязанный бинтами, с лицом, на котором не видно ни рта, ни носа, только одни огромные, широко раскрытые глаза. Он смотрел не моргая, и Наташа поняла, что сейчас он ничего не видит, а старается только превозмочь страшную, адскую боль. Даже у седого морщинистого хирурга в маске, который возился с Лешкиным коленом, выступили на лбу капельки пота. Сестра, промокая марлевыми тампонами его лоб, вкладывала в худую тонкую руку хирурга в желтой резиновой перчатке звякающие инструменты.