Такая долгая жизнь. Записки скульптора
- Автор: Ястребенецкий Григорий Данилович
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: Издательство К. Тублина
- ISBN: 978-5-8370-0878-8
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Такая долгая жизнь. Записки скульптора». Краткое содержание книги:
Сегодня автору — девяносто пять. В своих записках он предстает как тонкий наблюдатель, подводящий итоги собственной многолетней работы, размышляющий о проблемах творчества и превратностях судьбы, анализирующий свой педагогический опыт. И все это — в доступной форме остроумного доверительного рассказа.
Особняком стоят здесь воспоминания о войне, блокаде, рассказы о коллегах — соучениках по институту имени Репина, которым не довелось дожить до Дня победы, и чьи таланты остались нереализованными.
Мои педагоги в институте на старших курсах
Помню, как однажды Матвеев приехал в Ленинград и в сопровождении Синайского и своего ассистента Б. Е. Каплянского начал обходить курсовые работы студентов, специально для него выставленные рядком на подметенном полу мастерской. Матвеев, как всегда, не произнося ни слова, внимательно рассматривал наши наивные композиции и слабенькие портреты. Внезапно он остановился перед моим портретом натурщика, долго смотрел на него, потом своей палкой, с которой никогда не расставался, несколько раз шлепнул по глиняной голове — сверху по затылку — и ушел, не сказав ни слова. Что бы это значило, мы понять не могли, но на всякий случай срезали тонкий слой глины с головы со следами палки Матвеева и сохранили на память.
На следующий день Каплянский объяснил человеческим языком, что Матвеев считает, что голову сверху надо немного убрать.
В годы борьбы с формализмом, когда из института выгнали Осьмеркина, одного из самых замечательных художников двадцатых годов, уволили и Матвеева. В чем заключался формализм Матвеева, до сих пор для меня загадка. Он вылепил несколько прекрасных реалистических портретов, в том числе замечательный автопортрет. Его группа «Октябрь», которая стоит в Петербурге перед концертным залом «Октябрьский», вылеплена абсолютно реалистически. Единственное, что все три фигуры обнажены, а на одной почему-то на голове сидит буденновка. Я понимаю, что сейчас буду освистан и оплеван учениками и последователями школы Матвеева, но я не считаю его великим скульптором. Основателем школы, воспитавшей Аникушина, Стамова, Ваймана, Харламову, Игнатьева и других замечательных скульпторов — да! Но считать его великим скульптором — большое преувеличение.
На мой взгляд, самыми замечательными его скульптурами были обобщенные фигуры мальчиков в усадьбе Борисова-Мусатова и центральная трогательная фигурка на его могиле. Эти очаровательные, глубоко лиричные произведения, вырубленные из мягкого камня, погибли бы, если бы их не восстановили его ученики, в том числе Василий Стамов.
Конечно, можно возразить, что порой хватает и одного произведения, чтобы признать художника великим, но для этого нужно, чтобы это произведение вырывалось по своим художественным качествам из круга обычных хороших произведений или хотя бы являлось масштабным по замыслу и воплощению.
Не могу не сказать о его небольших фарфоровых фигурках женщин, предельно обобщенных и очаровательных по форме и движению, да еще одной фигуре натурщика такого же размера. Вот и все. Вот и весь багаж Матвеева.
А теперь пусть меня ругают матвеевцы, из которых есть и те, кто переросли своего преподавателя.
Но от него не отнять, что он был сильной личностью, мастером, оставившим после себя школу; как ее и называют в истории искусств — матвеевскую. Он умел отстаивать высокие идеалы искусства, за это его уважали и за эту его принципиальность, наверное, выгнали из института.
В каком-то году во время «дела врачей» уволили из института и Синайского — как представителя школы Матвеева и как лицо явно нерусской национальности.
Чтобы завершить рассказ о Матвееве и Синайском, мне хочется с особой теплотой вспомнить ассистента Матвеева Бориса Евсеевича Каплянского, который практически претворял в жизнь все указания Александра Терентьевича и был нашим непосредственным руководителем. Он был удивительно деликатный и скромный человек. Не знаю почему, но на третьем курсе он начал выделять меня из массы студентов и иногда приглашал к себе в мастерскую, которую занимал во дворе здания Академии художеств.
Это было удивительное помещение, представляющее собой узкий коридор, загибающийся под прямым углом, который делил его на две равные части. В плане мастерская представляла собой букву «Г».
В конце длинной «ноги» — размером метра три — сидела замерзающая натурщица, так как печка стояла в короткой «ноге», в конце которой находился станок с глиняной работой Каплянского. Сам Каплянский стоял посередине — как раз на углу. Он заглядывал налево — на натурщицу, — потом делал два шага по направлению к работе и по памяти продолжал лепить.
Лепил он мучительно долго, бесконечно переделывал принципиально уже готовые отличные портреты. Мне кажется, его увлекал сам процесс работы, а не конечный результат. Но когда он в силу каких-то обстоятельств останавливался или просто кто-то его заставлял закончить работу (а это могли быть и сроки сдачи работы к выставке), он добивался великолепных результатов. Он обожал Деспио, особенно портрет брата, и Бурделя и по секрету показывал мне фотографии этих мастеров. Это было очень опасно — за это и его и меня могли выгнать из института. Одного талантливого живописца исключили из института только за то, что он в общежитии над своей койкой повесил репродукцию какого-то импрессиониста. Помните, как у нас писали в учебниках, осуждая царское правительство, о каком-то революционере: «Его расстреляли только за то, что он стрелял в царя…» А живописца выгнали из института только за то, он повесил иллюстрацию импрессиониста.