Такая долгая жизнь. Записки скульптора

Следовательно, в те годы Альтман был уже признан достаточно крупным художником, если ему поручили такое ответственное задание. Потом за попытку создания своеобразных произведений его подвергли остракизму, назвали формалистом и лишили всяческой поддержки и заказов. Безусловно, сыграло свою роль и то, что он несколько лет провел в Париже.

— У меня достаточно много работ, из которых я мог бы сделать интересную выставку в Союзе художников, — говорил Альтман своим квакающим голосом, — но это, сами понимаете, невозможно.

Альтман носил элегантный твидовый пиджак, рубашку в розовую клетку, галстук-бабочку, в руке трость. Избавиться от французского грассирования он никак не мог. Небольшого роста, со смуглым выразительным лицом, в больших роговых очках, он резко отличался от любимых нашей властью «посконных» и «домотканных» русопятых художников.

Как-то, несколько лет спустя, когда я был уже заместителем председателя Союза художников, я зашел в его крохотную мастерскую на переходе от дома Союза художников в художественный фонд, которую ему предоставила театральная секция. Альтман сидел посреди мастерской и обрабатывал стамеской круглую доску. По стенам друг на друге стояли макеты декораций к спектаклям.

— Что вы делаете? — поинтересовался я.

— Табуретку. Надо же чем-нибудь заниматься.

«У меня нет звания, но у меня есть имя», — с усмешкой говорил он. Альтман знал себе цену. К моему стыду, я был тогда уже заслуженным художником РСФСР.

Однажды я встретил его у дверей партбюро союза. Он не решался войти туда. В руке Альтман держал напечатанный на машинке официальный бланк.

— Здесь написано что-то по-немецки. Переведите, пожалуйста.

Это было официальное письмо из немецкой Академии искусств, где сообщалось, что он избран там почетным членом.

Я подозреваю, что он уже сам перевел этот текст. Когда я сообщил об этом факте нашему руководству, никого это не заинтересовало. Не помню точно, но мне кажется, что его даже не поздравили.

Через пару лет ему с большим трудом разрешили сделать выставку в большом зале Союза художников. Альтман очень волновался. Каждое утро звонил мне домой, для того чтобы решить какую-нибудь очередную проблему: то развесчиков не было, то вдруг выяснялось, что не успевают подготовить каталог, то забыли вовремя заказать пригласительные билеты. Я всячески старался помочь ему. В результате выставка состоялась. Единственное, чего не удалось добиться, — это перекрасить по его просьбе в зеленый цвет унылые серые холсты, на которые обычно вешали живопись.