Французский абсолютизм в первой трети XVII века

Люину такая задача оказалась не по плечу. Она требовала исключительной широты политического мышления и дара предвидения, основанного на всестороннем анализе обстановки и взвешивании всех возможностей. Люин не понял сложившейся ситуации. «В тот момент, когда энергичное вмешательство в дела Европы обеспечило бы преобладание Франции, жалкий фаворит возобновил гражданские распри; начался период религиозных войн»,[290] — так оценивает Аното решение Люина начать войну с гугенотами. Перед Люином стояла дилемма — воевать с гугенотами или воевать с Габсбургами. Поскольку он не уразумел необходимости выбрать второе решение, он выбрал первое.

Однако, выставив столь отчетливо свой основной тезис, Аното в дальнейшем изложении запутывается в неразрешимых противоречиях. Он не может не признать, что гугеноты действительно угрожали национальному единству Франции, что они стремились использовать ослабление королевской власти после смерти Генриха IV для увеличения своих привилегий, идя ради этого на союзы не только с протестантскими государствами, но и с Испанией, и т. д.[291] Более того, он доходит до утверждений, что в сущности Люин не имел возможности выбирать, что гугеноты «своей роковой и необъяснимой дерзостью» прямо-таки вынудили его выступить против них,[292] что это решение соответствовало традициям национальной политики, главным содержанием которой было внутреннее единство страны.[293] В итоге осуждение Люина за его выбор войны с гугенотами фактически оказывается снятым.

Не менее противоречивы и суждения Аното о задачах внешней политики Франции. Только что, как мы видели, он укорял Люина за его решение не вмешиваться вооруженной рукой в европейские дела. Но почти на тех же страницах Аното заявляет, что надо было не выбирать между внутренней и внешней войной, а одновременно вести обе линии: сдерживать гугенотов и выступить против католической Испании. Но для этого необходимы были ловкость, сила и гений высшего порядка, т. е. качества, отсутствовавшие у Люина.[294] Наконец, он формирует общую линию, которой (по его мнению) следовало держаться, которой Люин не держался и которую в дальнейшем будет проводить кардинал, — своего рода «призвание» Франции, «истинно французскую» политику. Надо было оставаться вне войны протестантских (северных и республиканских) государств с католическими (южными и монархическими) и заставить их истощиться во взаимной борьбе. Тогда Франция могла бы установить благоприятное для себя равновесие в Европе.