Французский абсолютизм в первой трети XVII века

Автор последней большой сводной работы «Франция при Людовике XIII и Ришелье» Тапье озаглавил небольшую главу, посвященную 1617–1624 гг., «Людовик XIII и католицизм» (Louis XIII et la cause catholique). Заглавие хорошо формулирует основную идею автора. Он не придает большого значения внутренней политике правительства в период между смертью Генриха IV и Ришелье, считая, что события тех лет затрагивали интересы лишь ограниченного числа лиц и что большая дорога истории лежала в ином, а именно в глубинных изменениях, происходивших в жизни страны, результаты которых сказались позже. Существенных перемен в экономике в те годы не наблюдалось, но в области идеологии они были. Это возрождение католицизма, причем «католицизма обновленного, единого в своей доктрине и многообразного в своих действиях, проникавшего во все слои населения и повсюду влиявшего на образ мыслей и жизни», католицизма, «формировавшего новое общество».[297] Он оказал большое воздействие на благочестивого от природы короля и особенно на Люина, который оказался всего лишь игрушкой в руках «святош» (dévots), т. е. влиятельной группы прелатов и некоторых придворных кругов.[298]

По мнению Тапье, король и Люин не понимали задач Франции во внешней и внутренней политике. Европу в начале XVII в. раздирали тенденции образования национальных государств, с одной стороны, и сохранения традиций прежнего средневекового единства на сей раз под гегемонией Габсбургов — с другой. В последнем направлении действовала и католическая церковь с ее идеалом духовного единения. В целом «Европа колебалась между идеей объединенного существования и страхом, как бы оно не было осуществлено насильно, путем уничтожения независимости государств и личного права каждого человека на самостоятельное распоряжение своим временем, мыслями и делами».[299] В этот критический момент острых колебаний Франция могла бы своим активным вмешательством значительно изменить ход событий. Но люди, стоявшие у кормила власти, не обладали смелой инициативой, твердой волей и осторожностью, не поняли сложившейся обстановки; их действия были подчинены рутине, зачастую они уклонялись от прямых решений и т. д.[300] Поставленные перед необходимостью выбора, они не сумели распознать, в чем же именно заключались коренные интересы Франции. Они полагали, что борьба с Испанией усилила бы угрожавших королевским тронам европейских протестантов, союзников мятежников в самой Франции, следовательно, усилила бы гугенотов. Ошибка Люина и короля, воевавших с гугенотами, крылась в том, что на деле последние вовсе не представляли опасности ни для королевской власти, ни для национального единства. Католики уверяли, будто гугеноты стремятся к республике на манер Голландии, но эта оценка неправильна. К тому же многие протестантские вельможи остались в стороне от борьбы. Восстали только две области: приморские провинции по Атлантическому океану и Лангедок. Два года войны с гугенотами (1621–1622 гг.) принесли королю мало славы и ничтожные результаты, а тем временем Испания настолько укрепила свои позиции, что французская дипломатия не смогла добиться успеха. Смена министров в первом полугодии 1624 г. была вызвана личной враждой среди членов Совета и неудачной финансовой политикой Лавьевиля; наконец, появился Ришелье.[301]