Кастелау [litres][Kastelau]

Наверно, рассуждал я про себя, ему просто не к спеху. Вот он и не торопится нас с Тити арестовывать. Сбежать мы все равно не сбежим. Куда мы отсюда денемся? Кастелау – все равно что снежная тюрьма. А может, он как раз и ждет от нас попытки к бегству? В кошки-мышки с нами играет? На серну-то зимой не больно поохотишься, так почему, потехи ради, охоту на двух врагов народа не затеять?

Что правда то правда: когда ты в опасности, мысли работают быстрее. Вот только путного ничего они произвести не в состоянии.

Среди нашей съемочной группы арест Ники Мельхиора обсуждался весьма живо и не раз, однако очевидного логического вывода о нашем с Тити участии в его укрывательстве все старательно избегали, испуганно обходя эту тему. Райтшталлер, пожалуй, даже слегка разочарован, что его таинственное подвальное приключение разъяснилось столь прозаическим образом. Впрочем, может, мне это только кажется. При его странной манере разговаривать смысловые оттенки различить трудно. Зато Августин Шрамм и тут пытается острить: «Само собой, они хотят отвезти его в Берхтесгаден, – сказал он. – Там он матушку в больнице навестить сможет».

Но пока что ни в какой Берхтесгаден Ники Мельхиора никто не увез. То ли дороги все еще не проезжие, то ли другая какая причина, но факт остается фактом: он по-прежнему сидит в подвале, но уже в ратуше. Похоже, подвал – это теперь его судьба.

Настал день, когда я, не выдержав напряжения, решил все-таки посоветоваться с Кляйнпетером. Он никогда не отказывал мне в помощи. В конце концов, это ему я обязан тем, что не сижу сейчас в Берлине под бомбами. Мы встретились у него в «кабинете», где он каждый день усердно корчит из себя руководителя, хотя чем можно руководить на липовых съемках липового фильма, только ему одному известно. Как бы там ни было, он, занимая два номера сразу, распорядился вынести из одного кровать и поставить вместо нее два письменных стола, на которых аккуратными стопками водружены теперь папки с документацией.

Рассказ мой он выслушал с деликатно-нетерпеливой миной человека, которому все давно известно и который только из вежливости не начинает отвечать на вопросы прежде, чем ему их зададут. У себя в УФА он через столько интриг прошел, что в любой передряге уже чисто автоматически на два хода вперед видит.

Само признание, как выяснилось, требует куда меньше времени, чем обретение решимости на такой шаг. Я и сам не заметил, как изложил все, что хотел рассказать. И объяснил, чего я боюсь. Кляйнпетер посмотрел на меня, чуть склонив голову набок, и сложил руки домиком – но с такой сосредоточенной физиономией, будто исполняет бог весть какой хитрый фокус. Медленно так – большой палец к большому, указательный к указательному, и так до мизинцев. Потом вдруг резко разъединил руки и показал мне пустые ладони – словно волшебник, в чьих руках некий предмет только что на ваших глазах чудесным образом испарился.