Кастелау [litres][Kastelau]

Я, конечно, сразу же в подвал помчался, чтобы до прихода отца в тайнике спрятаться.

Потом было слышно, как арестантскую камеру сперва отперли, а после заперли снова. (Точнее сказать, слышно было, как отпирают и запирают обычный навесной замок. Ведь это только название одно, что арестантская камера, а на самом деле это просто закут в подвале, который крепкой решетчатой дверью отгородили.)

Мой крестный спросил, нужно ли им на смену с Хольцмайером в карауле стоять, но отец ответил, что в этом, мол, нужды нет, замок крепкий, и вообще пусть заключенный для начала малость «потомится». Я хорошо именно это слово запомнил, потому что раньше только в детективных романах его встречал, которые мне читать запрещали, вот я и удивился, что отец, оказывается, тоже это слово знает.

Когда господин Арнольд один остался, он начал стихотворение какое-то декламировать, очень торжественное, как мне показалось. Там что-то про смерть, которая всякую вину смывает, а еще про рвение и примирение, которое надо носить в сердце [78].

Особенно долго мне в подвале оставаться было нельзя, пора было на обед, у нас дома ровно в половине первого положено было уже за столом сидеть. Моя мать хотела тарелку супа в арестантскую отнести, так отец не позволил.

В 13.15 я уже снова в своем укрытии был. (Я время потому так точно знаю, что у нас каждый день все одинаково было: ровно в час обед заканчивался, но из-за стола никому выходить не полагалось, надо было еще всем вместе выпуск последних известий по «Имперскому радио Мюнхена» прослушать, а он всегда ровно четверть часа шел.)

После обеда долгое время ничего интересного не было, пока мой отец в подвал не спустился. Это уже где-то около четырех было.

Ему, чтобы с заключенным поговорить, даже решетку отпирать не нужно было, он просто стул снаружи приставил. Проговорили они полчаса примерно, и думаю, это и был тот самый разговор, который для Вас и госпожи Адам так важен.

Отец спросил, намерен ли господин Арнольд оформить признание, а тот ответил, что ему, мол, признаваться не в чем, он ни в чем не виноват. Я тогда не вполне понимал, в чем вообще дело, ведь сексуального просвещения у нас тогда и в помине не было. Сегодня-то у меня на этот счет мнение твердое: чем бы двое людей, по мне так хоть и мужчин, которые в отношениях состоят, друг с другом ни занимались, это только их приватная сфера и государству туда лезть нечего, покуда они не афишируют это публично.

Мой отец сказал, что Басти Хольцмайер герой войны и как раненый находится под особой защитой общины. (Он вообще любил речи произносить, при этом часто цитировал «Шулунгсбрифе» [79], которые выписывал.)

Но господин Арнольд, похоже, тем временем вполне овладел собой и совершенно спокойно заметил, что на все это дело и совсем с другой точки зрения взглянуть можно. В Берлине хорошо осведомлены о его, если можно так выразиться, предпочтениях, и в самых высоких инстанциях решено закрыть на это глаза, потому что его работа в кино важна для подъема морального духа нации. В столице на подобные вещи вообще смотрят гораздо шире, чем в такой глухой деревушке, как Кастелау; сам Йозеф Геббельс однажды более чем ясно сказал: национал-социалистам чуждо всякое ханжество. Так что его арест может обернуться для моего отца отнюдь не лучшими последствиями, ведь его нетрудно истолковать как срыв съемок важного военно-патриотического фильма.