Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е

Вспыхнувшие тогда же, в феврале – марте 1930 года, восстания украинских крестьян против коллективизации и раскулачивания вызывали особое беспокойство руководства, опасавшегося, что они спровоцируют польское вмешательство. Согласно планам, западные регионы СССР должны были служить примером успешной коллективизации не в меньшей степени, чем Московская область. К марту 1930 года в одиннадцати западных районах УССР и в Мозырском районе БССР коллективизации подверглось свыше 70 % крестьянских хозяйств, что существенно превосходило результаты по остальной территории этих республик. Аналогичная ситуация наблюдалась в Автономной Карельской ССР (по сравнению с другими районами Ленинградской области). Подобный волюнтаризм в сочетании с широким использованием насилия в ходе коллективизации вызвал крупные крестьянские волнения, особенно на Украине. Интеграция периферийных районов, которая была целью коллективизации, грозила повернуться против государства, вызвав глубокую дестабилизацию приграничных районов. Ответом на это стали массовые репрессии: депортация от 13 000 до 18 500 польских «кулацких» и «шляхетских» семей, высылка родственников ранее осужденных лиц, а также чистка в учреждениях в целях их «коммунизации». В то же время, чтобы обеспечить столь необходимый на границе социальный мир, Политбюро решило ввести в 15 приграничных районах Белоруссии и Украины особый режим. Согласно принятому 25 апреля 1930 года постановлению, выделенный на тот год бюджет был увеличен на 6 млн рублей; эту сумму предполагалось распределить между приграничными районами Украины, Белоруссии и Ленинградской области. Постановление также вносило поправки в политику коллективизации, переориентируя ее на создание небольших, лучше адаптированных к местным условиям колхозов; кроме того, в приграничные районы Украины предполагалось уже к осени направить 1500 тракторов. А главное, был установлен принцип приоритетного снабжения погранполосы[456].

В какой степени эта мера, отчасти ставшая реакцией на ситуацию в этих районах, задала курс дальнейшей государственной политики в отношении приграничных территорий? Могла ли она сочетаться с задачами военной обороны? Другими словами, как можно было одновременно иметь статус зоны, находящейся «под угрозой», и являться «пьемонтом», то есть укрепленной и развитой территорией?

В постановлении, о котором только что шла речь, также выражалось сожаление по поводу того, что в приграничных районах в силу стратегических соображений искусственно ограничивалась индустриализация. Начиная с 1928 года здесь было запрещено размещать промышленные предприятия общесоюзного значения[457]. В условиях первой пятилетки, когда предпочтение отдавалось тяжелой промышленности, это ставило в особенно неблагоприятные условия пограничную зону, шедшую от Мурманска до Крыма. Там не планировалось строительство ни одного военного завода, а число остальных стратегических сооружений, в частности предприятий энергетики, металлургической и химической промышленности, было крайне ограниченным. Новые заводы и фабрики по производству таких дефицитных товаров, как текстиль, кожа, обувь, должны были размещаться во внутренних областях, чтобы избежать их захвата противником в случае войны. Наконец, предприятия, которые было трудно эвакуировать, должны были находиться вне упоминавшейся выше 25-километровой военной погранзоны, тогда как вокзалы и склады здесь следовало строить из дерева, чтобы обеспечить их быстрый демонтаж[458]. Исключение делалось лишь для Ленинграда и его окрестностей, где по-прежнему разрешалось строить заводы общесоюзного значения за исключением военных. Таким образом, экономическое развитие приграничных районов сводилось в основном к производству товаров потребления и к услугам, отвечавшим потребностям армии. Эти территории воспринимались прежде всего как поставщики или зоны размещения реcурсов: строительных материалов, зерна, лошадей, рыбы.