Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е

Так, военные стратеги уделяли особое внимание приграничным лесам. В них было запрещено производить вырубку и посадки без разрешения военного руководства, которое также отвечало за лесные массивы укрепрайонов. Чтобы в случае конфликта леса не стали убежищем для лиц, пытающихся скрыться от призыва, особое значение придавалось правильному подбору «лесной стражи»[459]. Эти меры вызывали недовольство в пограничных районах и на уровне республик. Руководители Белоруссии, к примеру, надеялись, что новый план поможет осуществить индустриализацию этой традиционно сельской республики. О том, насколько велико было их разочарование, можно судить по реакции Н. М. Голодеда, деятельного главы СНК БССР, считавшего, что план должен способствовать развитию текстильной, лесной, бумажной, гончарной и перерабатывающей отраслей промышленности[460]. 14 марта 1930 года он выступил с протестом по поводу препятствий, чинимых на пути развития таких типичных для этих краев отраслей, как кожевенная и льняная. Н. М. Голодед напоминал при этом, что вверенные ему края должны служить витриной советского строя перед лицом Западной Белоруссии, находившейся под польским гнетом. Однако Мобилизационно-плановое управление ВСНХ настаивало на необходимости ограничений и жертв, в частности на эвакуации расположенного в 150 км от границы Оршского текстильного комбината, одного из немногих имевшихся в республике промышленных предприятий! В 1930 году Сектор обороны Госплана потребовал, чтобы в Белоруссии машинно-тракторные станции располагались в удалении от границы[461]. Белорусский случай был, конечно, особым, но недовольство экономическими ограничениями проявляли, хотя и в меньшей степени, и власти соседней Украины. Как отмечалось в докладной записке ЦК КП(б)У в феврале 1929 года, «тенденция оттянуть как можно дальше от границ наше промышленное строительство превращается в ряде случаев в серьезнейший тормоз в деле развития хозяйства погранполос»[462].