Уплотнение границ. К истокам советской политики. 1920–1940-е

В советских действиях в отношении соседних государств, входивших в так называемый санитарный пояс, можно, таким образом, увидеть своего рода циклический механизм. Сигналом для его запуска послужил рассмотренный выше пограничный инцидент. Все началось с тревоги на границах, где наблюдались признаки, как считалось, согласованной странами санитарного пояса подготовки к враждебным действиям (правда, нападение ожидалось не сразу, а через 1–2 года). Отовсюду – из советских полпредств, иностранного отдела ОГПУ, от пограничников – поступали тревожные сообщения. Вторая фаза этого цикла включала в себя внутреннюю и публичную составляющую. С одной стороны, на уровне Политбюро в Москве и в республиках создавались смешанные комиссии, принимавшие те или иные меры, а с другой – набирала ход публичная антивоенная кампания. Можно при этом выделить три типа мер: чекистские (усиление погранотрядов, разведка, слежка за беженцами и эмигрантами по обе стороны границы), национально-революционные (усиление пропагандистской и информационной работы среди национальных меньшинств за рубежом) и дипломатические (попытки разрядить обстановку путем переговоров и подписания соглашений). Иногда одной из разменных монет в ходе переговоров в целях получения гарантий ненападения и ликвидации антисоветских эмигрантских организаций в прилегающих к советской границе районах выступали экономические связи.

Не ставя под сомнения важность кризиса весны 1927 года как поворотного момента во внутренней и внешней политике, следует подчеркнуть, что описанный выше механизм был создан весной – летом 1925 года, а отлажен в мае 1926 года, после переворота Пилсудского. При этом использование понятия «механизм» вовсе не означает, что советское политическое руководство действовало в духе Макиавелли, цинично манипулируя послушными винтиками-исполнителями. Для СССР не было ничего более естественного, чем верить в угрозу войны. Идеологическая враждебность европейских стран во главе с Великобританией и Польшей была очевидной. По логике большевиков, враждебный дискурс означал враждебные действия, а любое действие могло быть истолковано как подготовка к войне. Внешняя угроза и ее постоянный характер были, таким образом, чем-то гораздо более очевидным, чем какое бы то ни было мирное сосуществование. Одержимость идеей безопасности границ была частью политической культуры как тех, кто действовал на местах, так и руководителей, читавших их отчеты. О каком бы уровне ни шла речь, каждый актор своей интерпретацией и своими действиями способствовал запуску этого механизма страха. Административный аппарат обладал собственной, постепенно формировавшейся памятью и отрабатываемыми рефлексами. И потому, когда возникала необходимость, не было ничего проще, чем направить речи и действия в уже проложенное русло.