Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену

Подобная озабоченность вскоре стала главной чертой отношения итальянских властей к бывшим пленным в России. Речь шла не только об ирредентистах, но и о тех солдатах королевской армии, которые были взяты в плен на Итальянском фронте австрийцами и переведены в восточные регионы империи для использования в качестве рабочей силы в тылу. После Брест-Литовского мира многие из них оказались в Галиции и в бывшей русской Польше, откуда теперь им удалось бежать и направиться на восток. Здесь их собрала Итальянская военная миссия в России во главе с генералом Джованни Ромеи Лонгена, который после отъезда итальянского посла в марте 1918 г. оставался единственным представителем правительства Рима при большевистском правительстве, но в августе тоже репатриировался. Ромеи Лонгена высказал очень резкие суждения об итальянских солдатах, бежавших из австрийского плена. По его словам, это были люди, «отказавшиеся от военной дисциплины» и охваченные революционными идеями[573]. Он даже выразил подозрение, что им позволили добровольно бежать из Австрии, дабы «позволить элементам, зараженным австрийской и максималистской пропагандой, проникнуть в Италию»[574].

Возможная опасность от этих людей заставила Верховное командование предложить отправить в Ливию итальянских подданных в России, подлежащих призыву, и пленных, бежавших от австрийцев. Итальянское правительство согласилось. Все они, без разбора, за один только факт «длительного общения с русскими революционными элементами» могли представить в Италии «серьезную угрозу для духа армии и народа»[575]. Для военного министра лучшим решением было бы вообще прекратить репатриацию итальянских подданных, гражданских лиц и солдат, прибывающих из России и Румынии, «используя такие обоснованные причины, как низкий тоннаж поездов и т. д.». Лишь несколько человек из тех, кто уже вернулся, оказались действительно опасными агитаторами, но, по словам министра, вполне вероятно, что у очень многих «революционная идея» пробила себе дорогу[576].