Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену

Как могло случиться, что около тысячи бывших пленных, которые уже давно хотели избавиться от многолетних страданий, приняли предложение Манеры присоединиться к военной экспедиции в зимнюю Сибирь, с перспективой вновь сражаться, к тому же за тысячи километров от своих краев? Для Манеры не существовало сомнений, что таков был абсолютно добровольный выбор, сделанный «сердцем, полным энтузиазма и патриотической любви, с самым горячим желанием сражаться на нашем фронте против векового врага и с непоколебимой верой в судьбу Италии»[542].

Благодарность Италии (и Манере) за то, что их освободили из плена, доставили в безопасные места и отнеслись к ним благожелательно, несомненно, сыграла важную роль. То же самое можно сказать и об абсолютной зависимости, которая теперь связывала «ирредентистов» с итальянским военным командованием. В России они пребывали в плену, подчинявшего их властям той страны, в Китае же единственной властью над ними была власть королевской армии. В Тяньцзине их превратили из пленных обратно в солдат, заставив вести казарменную жизнь с маршами, учениями и военным обучением. 200 винтовок, предоставленных французским гарнизоном, позволили вооружить еще столько же человек, официально объявленных бойцами «Отряда ирредентистов» («Distaccamento Irredenti»)[543].

Мобилизация происходила в аномальном контексте: подданные Австро-Венгерской империи вооружались Италией и подчинялись ее власти. В этой акции умело сочетались патриотические призывы, напоминания о долге благодарности, обещания льгот для добровольцев и туманные, но все-таки угрозы по отношению к тем, кто отказывался. Чтение дневников собранных в Тяньцзине солдат наводит на мысль, что всё это сопровождалось неопределенными, если не сказать ложными заявлениями, намекающими на скорую отправку в Италию тех, кто заявит о своей готовности поступить на королевскую службу. Джулио Гарбари из Тренто сообщал, что именно это так и прозвучало однажды вечером в июне 1918 г., когда Манера и Баццани пришли в казармы в Тяньцзине. Манера туманно заявил, что добровольцы должны были служить «здесь, в Италии или где-либо еще» (Сибирь при этом не упоминалась, хотя он сам прекрасно знал, куда они направляются). Баццани, в свою очередь, завершил свою пламенную патриотическую речь не очень обнадеживающей фразой: «Мы еще посмотрим, кто здесь хорошие итальянцы, а кто австрофилы». Этот эпилог — Гарбари саркастически назвал его «трогательным» — возымел свое действие, убедив гораздо большее число солдат, чем ожидалось, немедленно записаться в итальянскую армию[544].