Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Доктор Трой вскинул ладонь, озарился печальной улыбкой, вернулся к машине и уехал, впервые подняв на той дороге шлейф пыли, достойный колесницы.

– Заходи. Заходи давай, – поторопила Суся, будто меня могло вновь оглоушить на солнце.

Она глядела на меня, распахнув глаза и слегка робея, – так, вероятно, вела себя сестра Лазаря. Посторонилась, пропуская меня в дом, двумя пальцами спрыснула меня святой водой и двинулась, опережая Дуну, поближе ко мне и уже сочиняя на вечер следующую эпистолу в Керри.

– Ладно ль всё? – Таков был ее извод медсестринской заботы.

– У меня все хорошо.

– Конечно, у него ладно, – сказал Дуна и постучал по деревянной столешнице. – Ладно-ладно.

– Иди наверх, приляг, – приказала бабушка.

Лежа на постели, оба запястья в лубках, голова звенит на три голоса восторгом, болью и обезболивающим, я пребывал в том невозможном времени, что и проходит, и нет, когда ты не на земле, не приземлен, в бледном, подобном дыму скольженье грез наяву, где образы, ароматы и звуки проникают друг в друга и столь шустры и многочисленны, что не вычленить их, но все они едины со сладкой болью алкания, какое в моем случае состояло из Софи Трой – да и Анни Муни.

– Сходи наверх, проверь, как он там, – сквозь щели в половицах услышал я наконец слова Суси, и они перезапустили действительность.

Я спустился, держа руки перед собой, будто в наручниках.

– Чаю попей.

– Пусть выпьет чего покрепче, – сказал Дуна.

– Уйди, сделай чай, а я пока погляжу на него. Сядь-ка тут. – Бабушка указала на Дунино кресло с неустойчивой подушкой из десяти номеров “Старого Мура”, сама уселась рядом. Сложила руки на меленьких цветочках домашнего капота и посмотрела на меня так прямо, что я вскоре понял: она выискивает во мне признаки полоумия.

– Пей вот. – Дуна поместил чай на подставку для ног и замер на страже – посмотреть, как я буду пить. Это оказался худший чай в моей жизни, состоявший отчасти – возможно, большей – из виски. Все дедово лицо раздуло от розового веселья и от моего сообщничества в деле сокрытия этого от Суси.

– Ты какой-такой чай ему налил? – спросила она.

– Чай, – ответил он. – Такой-такой.

Суся оторвалась от наблюдений за мной и отправилась в дальний угол, где произвела громовую музыку кастрюль, какая на женоязыке провозглашала недостатки супруга и то, что лишь она одна понимает, в чем тут потребность, а именно – в ирландском мхе. Приготовление его наполнило дом ароматами теплого меда и морского отлива. Я сидел и смотрел в огонь, обнаружив, что чай не столь отвратителен, а половина вкуса – дело привычки.