Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Неся лампу, появилась Анни Муни. Жена аптекаря, она за целую жизнь привыкла к поздним визитам, сном почивала чутким, как спят те, кто знаком со всечасным постоянством напастей людских, с многотомной энциклопедией болезней, инфекций, лихорадок, какие хватают за сердце престарелых, за уши младенцев, и в целом с постоянной загадочной склонностью всего живого время от времени воспаляться. Не встревожилась. Был в ней покой человека опытного, и она выкликнула: “Иду!” – таково было первое слово, какое Кристи услышал от нее за полвека.

И на этот миг не удается мне сдвинуть его с места.

На этот миг, чудом сопереживания и воображения, я – это он, я – тот, кто вернулся и ищет прощения за глупость юных лет, и разбитое сердце разъято, красно и обнажено, и прощение кажется чем-то слишком громадным для этой жизни.

В приемной комнате в Авалоне я вжимаю голову в кушетку, открываю рот – словно онемевший исполнитель баллад, исторгаю боль.

Преувеличиваю ли я? Конечно. Правде все равно. Вот чему учит жизнь: иногда до правды можно дотянуться только преувеличением.

Наконец Кристи обращает взор к двери и сквозь матовое стекло, вставленное Арнолдом Гаффни, чтобы оберечь пациентов от посторонних глаз, видит размытую озаренную ее.

Анни же ставит лампу туда, где ставит ее всегда, – на подоконник возле картонной рекламы жидкого “Панакура”[94], и рука Анни берется поворачивать упрямый йельский замок, какой муж ее собирался смазать несколько недель подряд перед своей кончиной, а после Анни этот замок не смазывала по причинам таким глубоким, что и не выудить их. Тянет дверь на себя. Звякает колокольчик над головой.

Кристи видит ее.

– Я не ради себя пришел, – говорит он.

Она смотрит на него.

Обе истории устремляются вперед одновременно, ближняя и дальняя: та, в которой он пришел из-за несчастного случая, что по захватывающей дух странности, когда возникает, зовется чистой случайностью и не имеет совсем ничего общего с их совместной историей и касается попросту настоящего, этого чистого мига, – и та, в которой Анни Муни смотрит на Кристи, видит, как потрудились над ним эти пятьдесят лет и что сотворила жизнь с юношей, что оставался все это время пригожим, оживленным, проворным, остроумным, смелым в мечтаньях и возмутительным – в дальних закоулках ее ума.

– Зайди, – говорит она.