Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Простите старика. Я говорю это здесь, потому что довольно скоро вы доберетесь туда, где не будете убеждены, что наступит завтра, где задумаетесь: Скажу-ка я это сейчас, здесь, и дело не только в том, что время более не за вас, – вы осознаете, что за вас оно и не было никогда, все проходит быстрее, чем вы успеваете им проникнуться, и ми́нут чудеса целиком, стремительная зелень весны, неосязаемые силуэты песен незримых птиц, взлет и паденье белых волн – минет все, а вы и не заметите.

Итак, во-первых, да, в руслах крови моей у меня было смутное всеобщее томленье по любви, без всякого понятия, что это означает или, в моем случае, как выглядит. А поскольку я был юн в точности так, чтоб бунтовать против собственного тела, питать отвращенье к зеркалам, воплощать собою лишь мучительное и пылкое стремление быть другим – что это за ладони, предплечья и плечи, что это за рот и глаза, если не имеют ни малейшего общего с тем, каким чувствовал я себя изнутри, – я располагал уверенностью, что меня, Ноу Кроу, любить невозможно. И не был в этом одинок. Как я уже, кажется, говорил, недостойность в ту пору была правом по рождению. Она произрастала из религии, истории и даже географии, тернии коей, к счастью, почти все теперь выдернуты, однако в те времена были осязаемы.

Все это я говорю вот к чему: в то утро, проснувшись в Авалоне под птичье пение, повернув голову к первому свету на речном лугу, сразу же подумал я о ней. (Подумал – неправда, поскольку это предполагает сперва пустоту, а затем сознательное действие, но Софи Трой уже присутствовала, когда я еще не осознавал слов, чтоб подумать или сказать о ней. Подумал означает одиночное действие – я подумал о ней, – однако правда заключалась в том, что Софи Трой была повсеместна, а не одиночна, то есть была она всеми моими мыслями одновременно, и были они нераздельны, не отмерены и неизмеримы, не обособлены, как воспоминания, – не то, как рука ее ощущалась у меня на загривке, не запах мыла от ее пальцев или аромат волос, не потрескиванье ткани ее синего платья, не крепкий перестук ее туфель по дубовому полу, не темная линия ее нахмуренных серьезных бровей, не доброта ее голоса, но все это совокупно – и более того, все это неизреченно уже внутри меня, трепещет, и крутится, и безнадежно облечено жалкой фразой Я подумал о ней.) И вот, прежде чем свет преодолел луг и солнце заблестело в траве, прежде чем первые лоцманские катера заскользили по непрерывной замедленности прилива в речном устье, я знал, что оказался в состоянии если не самой любви, то уж точно предался тому, к чему темперамент мой и образование меня подготовили: обожанию.