Кастелау [litres][Kastelau]

Уже неделю я к дневнику не притрагивался. За двенадцать лет впервые такой вот перерыв. 10 мая 1933 года, когда они жгли на кострах мои книги и запретили мне писать, вот тогда я решил: ах так – назло буду. Каждый день. Каждый день по кирпичику в их стену позора, так я себе это представлял. Что делать – я романтик, мнящий себя реалистом. Это было всего лишь бесплодное сопротивление бессильного человека.

И вот уже целую неделю ни строчки.

Все эти годы я оставался всего лишь наблюдателем, зрителем. Смотрел на жизнь, как смотрят фильм. Словно некая газета откомандировала меня в жизнь рецензентом – отсмотреть и сформулировать отзыв. Словно этот мой отзыв хоть какое-то значение имеет. А еще – еще это было мое лекарство против страха. Когда что-то описываешь, фиксируешь это на бумаге, ты вроде как внушаешь себе, что все описываемое неким образом тебе подвластно. И уговариваешь себя – мол, я ведь только смотрю. Все эти смертоубийства – они только на экране. Уж тебя-то пуля не достанет.

Но настал час – и актеры сошли с экрана. Пока что они промаршировали мимо, зато я более чем ясно усвоил – никакой это не фильм, и я не в партере, пятый ряд, середина. Нет, хочешь не хочешь, я тоже участвую. И уж точно не в роли победоносного громилы. Нет, у меня роль эпизодическая, второстепенный персонаж, которого в третьей части сбивает машина, после чего он исчезает из сценария раз и навсегда – фильм-то не про него, а про водителя.

Теперь вот целую пропущенную неделю наверстать надо.

Когда они Вальтера Арнольда увели, Бастиан Хольцмайер мгновенно остался на помосте один-одинешенек – застывшей иконой горя и ужаса. Глаза распахнуты, руки прижаты ко рту, удерживая немой крик. Да нет, не иконой, статуей. Этаким исхудалым, пусть и выздоравливающим истуканом. Штатские одежки, которые, вероятно, так шли ему в молодости, теперь болтались на нем лохмотьями. Хотя он действительно вполне миловидный молодой человек, по сути, можно сказать, почти юноша. Впрочем, достаточно взрослый, чтобы получить на войне сквозное ранение в легкое, однако еще слишком юный, чтобы понять – связь с Вальтером Арнольдом счастья ему не принесет. Но любовь слепа. Уж близорука-то – это точно.