Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма

В моём первом «Онегине» в Большом 19 марта 1942 года моими партнёрами были Иван Бурлак (Евгений), Надежда Чубенко (Татьяна) и Валентина Шевченко (Ольга), дирижировал концертмейстер оперы Николай Николаевич Краморев. Здесь я впервые познакомился и с Евгением Федоровичем Светлановым. В баратовской постановке о приезде Онегина и Ленского извещал казачок, выбегающий к дому Лариных. Этого казачка и играл молодой тогда Женя Светланов, сын солиста оперы, исполнителя характерных баритоновых партий Ф. Светланова и артистки миманса Т. Светлановой. Дебют мой был хорошо принят, и спектакль повторили 26 марта, Онегина пел уже Владимир Политковский. Но нужда в теноре продолжала оставаться острой, и мне пришлось приспособить текст партии Герцога в «Риголетто» к редакции Большого театра — первый раз я спел Герцога в Филиале 24 марта, моей Джильдой была замечательная колоратурная певица с Радио Дебора Яковлевна Пантофель-Нечецкая (эвакуация труппы способствовала привлечению новых вокальных сил, даже из других республик и городов).

9 апреля состоялось моё четвёртое по счёту появление на сцене Филиала Большого театра — я дебютировал в партии Альмавивы в «Севильском цирюльнике» и тут уже пел под управлением Самуила Абрамовича Самосуда в окружении таких звезд, как Валерия Владимировна Барсова, Дмитрий Данилович Головин и Марк Осипович Рейзен, специально приехавших для участия в этом спектакле из Куйбышева. В тот памятный день я хоронил близкого мне человека, второго мужа моей матери Сергея Николаевича Дмитриева, ставшего моим вторым отцом (в те годы он работал в Музее Большого театра). Трудно было достать гроб — за ним пришлось бы выстоять очередь, но не до того было, враг стоял у ворот столицы. И прямо с кладбища я поехал петь Альмавиву. Но, видимо, спектакль прошёл хорошо, потому что меня дружелюбно принимали в театре и даже назначили на роль в опере Кабалевского. Здесь я встретился с творчеством Самосуда, с режиссёрами М. М. Габовичем и Б. А. Покровским (это была первая работа Бориса Александровича, переведённого в Большой театр из Горького). Либретто Цезаря Солодаря было на самый актуальный для того времени сюжет Дмитриева о битве за Москву. Это подлинная история о том, как погибли артиллеристы, вызвав огонь на себя и взорвав вместе с собой огромную вражескую часть.

Большой и Филиал совсем рядом, но каждый из нас, работавших в Филиале, как-то и думать перестал об опасности — тревогу объявляли пять-шесть раз в день. Был «комендантский час», и после шести вечера нельзя было показываться на улице без специальных пропусков. Но нам выдавали их, и мы ходили или ездили и в госпитали, и на концерты в воинские части, ходили пешком (транспорт не работал) выступать на Радио. Отапливались лишь некоторые из учреждений культуры. Филиал был счастливым исключением — там при затемнённых окнах горели люстры, и даже работал буфет для воинов и публики, которые переполняли зрительный зал. Работающие жители Москвы получали один обед к тому военному пайку, который был более чем скромный. А у каждого из нас была семья: у меня в то время было двое детей. И я никогда больше не слышал такого выражения, как «размножать суп». Один обед выдавался на руки из столовой, и мы с женой добавляли кипяток в тарелку супа, чтобы всей семье в четыре человека хватило бы по тарелке супа. Как же мы ждали во время спектакля Павла Макарыча Непряхина, музыкального служителя оперы, потому что он приносил участникам спектакля по бутерброду. И вот в такой холодной и голодной Москве яркими торжественными огнями, не видными снаружи, сиял внутри Филиал Большого театра на Пушкинской улице.