Записки русского тенора. Воспоминания, заметки, письма

В зале были преимущественно военные, командированные по разным делам с фронта, который находился в тридцати километрах от столицы. А на сцене шли «Евгений Онегин» или «Риголетто», «Севильский цирюльник» или «Коппелия». Пели Лемешев и Козловский, Барсова и Катульская, Головин и Политковский. Свои последние спектакли допевал в «Дубровском» и «Тоске» старейшина театра Леонид Филиппович Савранский.

В филиале Большого театра постепенно шло возобновление репертуара. Самосуд решил поставить «Пиковую даму» и сам выступал в роли режиссёра. Он ввёл в спектакль элементы кино: когда Герман рассказывает о похоронах Графини, включался кадр из фильма, где Ханаев в костюме Германа входит по «ступеням чёрным», и умершая Графиня (Ф. С. Петрова) подмигивает ему.

В «Севильском цирюльнике», который шёл довольно часто и с моим участием, когда раздавался стук пришедших в дом Бартоло солдат, Базилио спрашивал: «Тревога?», на что Бартоло после второго стука отвечал: «Нет, это отбой» (то есть отмена воздушной тревоги). Воины в зрительном зале восторженными аплодисментами встречали этот элемент разрядки, какого-то необходимого им временного веселья, после чего вновь возвращались на фронт.

Однако воспитанный совсем в других традициях, я в то время еще не мог полностью отвечать всем требованиям, которые выдвигал Большой театр. Если в постановках Станиславского или Мейерхольда я был застрахован от всякой театральной вампуки, то «Риголетто» в Филиале как раз представлял собой яркий образец костюмированного концерта, где нужно было стоять и петь, делая иногда какие-то жесты. В труппе Большого театра ко мне, как я уже говорил, отнеслись хорошо, и Николай Николаевич Озеров взял надо мной шефство, бывая на каждом моём спектакле, поощряя и поддерживая меня в моём трудном совместительстве — надо было петь спектакли и репетировать сразу в двух театрах, причём ни один из них не хотел считаться с репетиционным расписанием другого театра. Самовольный переход артиста из одного театра в другой был запрещён. И даже Комитет по делам искусств (так называлось тогда министерство культуры) ничего сделать не решался, пока дело не доходило до суда. А судить в то время за прогул было делом обычным. Я работал в штате Музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко, а в Большом театре — как совместитель, на полставки. Я сам планировал свою работу в двух театрах, исходя из расписания в Театре Станиславского. И вот однажды в декабре 1943 года, когда там готовилась к постановке опера И. Дзержинского «Надежда Светлова», где я пел партию Тойво, красноармейца финского происхождения, произошёл случай, который привел меня на скамью подсудимых.