Чёрный аист

По затравленному взгляду Татьяны Николаевны я понял, что она мечтает лишь об одном: чтобы мы оба заткнулись.

— А что это мы стоим? — пришла ей на помощь Ульяна. — Каравай чекае[5]!

Она взяла в руки большой нож и воткнула его в каравай, как охотник вонзает нож в затравленную им дичь. Студентки с воплями рванулись к столу, и теперь подобраться к нему можно было только с боем. Но и здесь выручила Ульяна. Она принесла по большому куску каравая Татьяне Николаевне, Валере и мне.

— Хлопцы за девками никогда не угонятся, — улыбнулась она мне. — Вон какие они у вас ладные да высокие.

— Березки, — хмыкнул Валера.

— Или осинки, — поддакнул я.

Татьяна Николаевна с видимым облегчением опустилась на широкую скамью, стоявшую у стены.

— Жарко, — сказала она.

— Сейчас я холодного молочка… — метнулась в сени Ульяна.

Подошла Людмила и отвела нас в сторону.

— Тебя еще не вызывали в комитет комсомола? — спросила она меня.

— Нет, — сказал я. — А что?

— Ничего, — усмехнулась она. — Разговоры про Белорусскую народную республику добром не кончатся.

— Мы про Гуцулию, — сказал Валера. — Про нее ведь можно?

— Как дети малые, — вздохнула аспирантка. — Не слышали, что из Брестского пединститута нескольких филологов выгнали?

— За что? — насторожился Валера.

— За то самое, — строго сказала Людмила. — Вам, наверное, в армии послужить хочется. Вне очереди.

— В армию я не хочу, — помотал головой Валера. — Я и так в воинском городке вырос.

Я с любопытством посмотрел на него. В Новогрудке, где я кончал школу, половина моих одноклассников были как раз из воинского городка. В основном это были девочки, и все симпатичные. Ни одну из них, правда, в белорусском национализме обвинить было нельзя. А вот Валера в своем Рахове, похоже, воспитывался под западенским уклоном. Или перегибом.