Время перемен [СИ]

Глава двадцатая. Дискуссия о военной реформе

Я добирался до Фонтанки в расстроенных чувствах. Скажите, бывали ли у меня раньше такие «обломы»? Возможно, что и бывали, но отчего-то не вспомню. Я-то рассчитывал с ходу убедить Николая Степановича Гумилева в необходимости поработать на русскую разведку, но он уперся. А ведь казалось, поэт должен был ухватиться за шикарное предложение – уехать из голодного Петрограда в одну из европейских столиц! Догадывался, что русские поэты (имею в виду, настоящие!), контужены на всю голову, но, чтобы настолько, как Гумилев! Прекрасно зная мои возможности, не побоялся указать на дверь. Смелый парень. Интересно, почему? Нет, не почему смелый, а почему отказался? Объяснений может быть несколько. Первое: он настолько ненавидит ВЧК, что даже мысль о сотрудничестве с нашей «конторой» кажется нелепой и недостойной дворянина и офицера. Второе: Гумилев устал от предыдущих приключений, войны, и он, как Мастер желает только покоя. Будет сидеть в скромной комнатке, дождется своей Маргариты (правда, у Николая Степановича почти все женщины были Аннами) и заниматься литературными делами. Третье: заговор Таганцева, за участие в котором поэта расстреляли, не досужая выдумка чекистов, а Николай Степанович и на самом-то деле готовился принять в нем активное участие, а мое предложение могло помешать его планам. Четвертое: Гумилев на самом-то деле принял предложение Зиновьева и собирался отправляться в Абиссинии.

Четвертая объяснение притянуто за уши, потому что прими поэт предложение, он бы о нем не стал рассказывать. К тому же, Григорий Евсеевич лично курировал расследование по заговору Таганцева, и Николая Степановича приговорили к расстрелу не без его участия. Может, это на самом-то деле была месть руководителя Коминтерна за отказ от сотрудничества? Кстати, не лишено смысла. Были бы у меня подходы к Коминтерну, узнал бы.

Пятый вариант заключался в том, что великому поэту не понравился лично я, но это я тоже отметаю. Чтобы я, такой обаятельный, да не понравился?

И что же теперь? Предоставить Гумилева собственной участи, или сделать еще одну попытку? Надо подумать. Нет, если бы была такая необходимость, нашел бы средства давления на поэта, тем более, что знаю детали его биографии, его слабости. Другое дело, что мне нужен не сломанный Гумилев, а человек, искренне убежденный в правоте своего дела, готовый трудиться не за страх, а за совесть. Другой вопрос – а насколько лично мне нужен Николай Степанович? Иностранный отдел ВЧК не погибнет без сотрудничества с поэтом, а вот сам поэт, без сотрудничества с нами, точно не выживет. Стало быть, позвоню-ка я для начала начальнику Петрочека товарищу Смирнову, чтобы взял Николая Степановича под свою опеку. Нехай присматривают питерские товарищи за поэтом, а там посмотрим. Глядишь, и об аресте меня предупредят, а там видно будет.