Время перемен [СИ]

В этом здании, где нынче висит плакат с надписью «ДИСК[1]» на первом этаже в советские времена была «Котлетная» и будучи в Ленинграде, я считал своим долгом ее посетить, съесть офигительно вкусную котлетку и какую-нибудь булочку, запивая все это дело кофе с молоком. В девяностые годы вместо котлет стали продавать винегреты с костлявой селедкой, подавая их на тарелочках из фольги, зато можно было к ним взять полстаканчика водки. Ну, а теперь (имею в виду двадцать первый век) здесь расположилось пафосное кафе, с ценником, показывавшим, что даже простенький «Оливье» съеденный на Невском проспекте, стоит в четыре раза дороже своего собрата близ метро «Автово».

Но меня интересовали не воспоминания, нахлынувшие из будущего, а обитатель комнаты на втором этаже.

Дверь не заперта, но как воспитанный человек я постучался. Николай Степанович Гумилев известен своими амурными похождениями, мало ли что.

– Заходите, – услышал я глуховатый голос.

Комната, которую занимал великий поэт, была большая и абсолютно пустая. То есть, свободная от столов, шкафов и прочей мебели. Кажется, мебелью здесь служили стопки книг. На них сидели, за ними работали и обедали, на них и спали.

– Любопытное использование пространства, – хмыкнул я, оглядевшись по сторонам. Посмотрев на вставшего при моем появлении человека, решил, что раз приметы совпадают с приметами Гумилева – худощавый, лет тридцати пяти, слегка косивший на один глаз, то можно поздороваться, да и самому представиться. – Николай Степанович, здравствуйте. Фамилия моя Аксенов, зовут Владимир Иванович. – Чтобы расставить все точки над «i», сказал. – Руку я вам не подаю, потому что наслышан, что Николай Степанович руки чекистам не подает. А я, как раз, служу в ВЧК.

– Я вообще незнакомым людям руку не подаю, – сообщил поэт и кивнул мне на стопку книг, изображающую гостевой табурет. – Присаживайтесь.

– Это правильно, что не подаете, – похвалил я Николая Степановича, осторожно усаживаясь на книги. – Мало ли, когда человек последний раз руки мыл?

– А можно поближе к теме? – недовольно поинтересовался Гумилев. – У меня, знаете ли, очень много работы и выслушивать всякий вздор нет никакого желания.

Николай Степанович показал на открытые книги и рукописи, лежавшие на подоконнике.

Я был слегка обескуражен. Нет, ну вы посмотрите, какой ершистый. Мало того, что не боится чекиста, так еще и хамит. Впрочем, Гумилев ушел добровольцем на фронт, заслужил два солдатских «георгия» и чин прапорщика. Такие ни черта, ни ВЧК не боятся.

– Ну вот, – искренне огорчился я. – А я специально из Москвы ехал, хотел с известным поэтом и литератором пообщаться, а у него времени на меня нет.

– Не ерничайте, Владимир Иванович, – насупился поэт. – Я знаю, чем занимается чека. Кстати, – слегка оживился он. – А почему из Москвы, а не из Архангельска? Как я помню, товарищ Аксенов, начальник губчека.

– Это уже в прошлом, – отмахнулся я, и поинтересовался. – А что, мои архаровцы у вас все-таки побывали?