Весь Мегрэ. Том 2 [компиляция]

Должно быть, потом он рассказал о нем своей даме, так как та с любопытством принялась разглядывать, Мегрэ, не переставая при этом курить сигарету, испачканную помадой.

То ли Мак-Джилл действительно ничего не знал, то ли обладал незаурядной выдержкой — казалось, он чувствует себя превосходно. Мегрэ пил коктейль в одиночестве, и потому Мак-Джилл, извинившись перед дамой, встал и подошел к комиссару с протянутой рукой:

— Я не сержусь, что вижу вас здесь: после того, что произошло вчера, мне хотелось поговорить с вами.

Мегрэ сделал вид, что не замечает его руки, и секретарь сунул ее в карман.

— Маленький Джон вел себя с вами грубо и, что еще хуже, бестактно. Поверьте, он не столько зол, сколько именно бестактен. Привык, что все ему подчиняются. Малейшее препятствие, малейшее противоречие раздражают его. Ну и, наконец, у него весьма своеобразное отношение к сыну. Это, если хотите, интимная, тайная сторона его жизни, которую он ревниво охраняет. Вот почему он рассердился, увидев, что вы против его желания занялись этим делом. Могу сказать по секрету, что после вашего приезда он перевернул вверх дном Нью-Йорк, чтобы отыскать Жана Мора. И отыщет — возможности у него есть. Конечно, во Франции, где вы могли бы ему как-то помочь, он не отказался бы от вашего участия в поисках. А здесь, в городе, которого вы не знаете…

Мегрэ сидел молча и никак не реагировал на эту речь.

— Короче говоря, я прошу вас…

— Принять ваши извинения, — бросил Мегрэ.

— И его — тоже.

— Это он поручил вам принести мне извинения?

— То есть…

— То есть вам почему-то не терпится заставить меня уехать.

— Если вы так это воспринимаете…

И тут Мегрэ, отвернувшись к стойке и взяв стакан, пробурчал:

— Я воспринимаю это так, как считаю нужным.

Когда он снова посмотрел в зал, Мак-Джилл уже сидел рядом с белокурой американкой; она о чем-то спрашивала его, но было ясно, что у него нет ни малейшего желания отвечать.

Мак-Джилл стал мрачен, и, выходя из бара, комиссар почувствовал, что тот за ним следит; в его взгляде была тревога и злоба.

Что ж, тем лучше!