Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Говорим мы много, это верно… — задумчиво начал он, словно отвечая собственным мыслям. — Да сколько же можно говорить? Юноши мужают, потом делаются стариками, а разговоры все те же… и каждое следующее поколение твердит: худо живем, господа, ах как худо, надобно что-то предпринять!

Мишель Бестужев негромко рассмеялся.

— Ты лучше, Сережа, скажи, как, по-вашему, сделать, чтоб одного тирана не сменил другой, как вышло во Франции.

— Ба! Ты уж думаешь о том, что будет после.

— Когда же об этом подумать?

— Не худо бы сперва обдумать, с чего начать.

— Господи Боже мой, так ведь начать всего проще! — воскликнул Артамон. — Я знаю, вы об этом еще в Москве столковаться не могли… ты не сердись, Сережа, только Лунин про вас верно сказал: они, прежде чем революцию делать, хотят энциклопедию написать.

Вот он и произнес это слово — революция.

— И вовсе не про нас, а про Никиту, — со смехом отвечал Сергей.

— Верно, верно, вы, я думаю, не такие медлительные, у вас уже все решено, ты только говорить не хочешь. Вы, господа, и сами знаете — великие дела делаются хотя и не впопыхах, но стремительно. Когда о тайных обществах становится известно правительству, это уж даже и не смешно. В двадцатом году испанская революция началась с того, что взбунтовался кавалерийский взвод — отчего бы и нам не начать с того же…

Он оборвался вдруг — так ясно и ласково взглянул на него кузен.

— Да, да, это так… спасибо, брат!

— Не за что покуда, — смутившись, отвечал Артамон. — Однако, господа, вот что — ступайте в палатку, я чай велю туда подать, а то в избе жарко. Вы сладкое любите ли? Мне из Киева целый ящик прислали… Я, грешным делом, большой охотник.

— Ты распорядись, Артамон, я подожду — вместе выйдем, — сказал Сергей.

Дождавшись, когда Швейковский, Тизенгаузен и Мишель спустятся во двор, он положил кузену руку на плечо и внимательно посмотрел в глаза.

— Что ты? — добродушно спросил Артамон. — Должно быть, я много пустяков вру?

— Нет, ничего… это все очень, очень хорошо! Только, знаешь, в испанскую революцию все немного не так началось, как ты сказал, но это ничего… Ты очень славно говоришь!

— Полно, Сережа, я рад…

— А уж я-то как рад! — перебил Сергей. — Ты приезжай ко мне хоть каждый день. Мы тут неподалеку стоим, и версты не будет. Приезжай!

Артамон приехал назавтра — и приезжал почти каждый день. Они говорили много и увлеченно, всё серьезнее и яснее — и всё меньше становилось между ними обиняков. Артамон задумался как-то: что будет, если об их «деле» дознаются? Он успокаивал себя: «Полно, мы ведь не мужики, которые бунтуются. Трубецкой, Волконский, Барятинский — что за имена!» Эти имена вселяли в него благоговение. Что дурного могло случиться с этими людьми и под их водительством?

А что касалось его самого… Артамону казалось, что общее благорасположение останется с ним, даже если он попадет в беду. Всю жизнь ему так заботливо покровительствовали, так ласкали с детства и до зрелых лет, что он и вообразить не мог, каково оказаться без помощи и заступничества — нагим на земле, как библейский Иов. «Бедный Сережа! Он, конечно, подпортил себе репутацию своим вольномыслием. Не спорю, хорошо обладать умом решительным и смелым, однако остаться без покровителей — это уж как-то того… чересчур. Но ежели Сережа навлечет на себя немилость, за него будет кому вступиться… да!»