Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors

В Лондоне мы играли в Roundhouse, старом круглом сарае в северо-западном пригороде под названием Chalk Farm, Меловая Ферма. Туда вмещалось несколько тысяч народу и мы выступали там два вечера подряд вместе с Jefferson Airplane. Кто-то сказал мне, что на концерте был Пол Маккартни, но я его не видел. Людей было битком; вест-коуст-саунд, Калифорния, явился в Англию. BBC снимала нас для часовой телевизионного фильма, который позже назовут «The Doors Are Open». Jefferson Airplane играли два с половиной часа. Группы из Сан-Франциско славились тем, что их невозможно согнать со сцены. Наверное, надо было что-то решать с наркотиками! Наверное, им казалось, что они играют в замедленном темпе.

В тот вечер Джим был в ударе и мы сыграли охренительно. Лучшее выступление из снятых на пленку. Я чувствовал себя полностью сконцентрированным на протяжении обоих сетов. В первый вечер мы открывали концерт, Airplane — завершали. На второй вечер я настоял, чтобы было наоборот. По этому поводу возник скандальчик, но я был непоколебим. Мы договаривались, что в этом туре нет хедлайнеров. Мы выступали вторыми.

К этому моменту я основательно подразвил свое чувство аудитории во время концерта. У меня как будто выдвигалась какая-то антенна, которая обладала повышенной чувствительностью к настроению публики — словно та была одним гигантским существом. Если вы допустили, чтобы публика начала скучать, или прозевали момент, когда ей хочется сменить волну, вы моментально выхватываете негативную «отдачу» от зала, которая «сажает» весь концерт. Я не только заранее предчувствовал этот момент, но и успевал сообразить, какую песню лучше сыграть следующей, взамен запланированной, чтобы перевести состояние и восприятие публики на новый уровень. В Копенгагене мы чуть не передрались на сцене, глазах у всех, обсуждая, что играть дальше, но, как по мне, это того стоило.

— Как насчет “Little Red Rooster”? — сказал Джим.

Мы с Реем немедленно скроили кислые рожи. Стоунз уже сделали кавер этой песни, и наша версия была слабей. Джим всегда хотел играть ее сейчас. Робби, как всегда, делал вид, что его не касается, и тут Рей неожиданно заиграл “Soul Kitchen”. Меня попустило.

Поскольку никто не проявлял инициативы взять листок бумаги и расписать программу на весь концерт, это дело перешло в мои руки. В моем понимании, начало должно было быть драматичным: “Break On Through” или “Back Door Man”; затем следовало немного снизить темп: “Music’s Over” или “Five to One”; затем постепенно выстроить сильную кульминацию: “Light My Fire”. “The End” превратился в номер на бис, после которого публика, в состоянии легкой контузии, расползалась по домам.

На пресс-пати в Лондоне Джим ослеплял репортеров блеском своей риторики. Он контролировал диалог, делая долгие паузы между фразами, тщательно взвешивая каждый ответ. Паузы были так длинны, на пределе вежливости, что вы успевали почти физически ощутить, как колеса мыслей вращаются в его голове.

Я лично пытался острить. Один из журналистов спросил, что я думаю по поводу слияния джаза и рока. Я ответил: «Быть такого не может, а если может — то это мы!» В какой-то момент меня достал серьезный тон дискуссии, и мне захотелось как-то сбить присутствующих с умняка. Я вскочил на ноги и завопил на весь холл клоунским тоном: «ДАЙТЕ МНЕ СКАЗАТЬ, ДАЙТЕ МНЕ СКАЗАТЬ!» Рей ответствовал с привычным апломбом, порой весьма витиевато. Он растекался мыслию по древу, пока окончательно не уходил от темы вопроса. Лаконичный ответ он дал лишь на один вопрос.