Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Наделенные воображением страдают сильнее приземленных. Это извиняет мои тогдашние стоны, ощущение в голове, что меня туда пыряют, а также бурдюк стыда. Однако стоны мои привели к тому, что повернулась кремовая керамическая дверная ручка и в комнате появилась девушка в синем платье. Лет ей было примерно как мне или, может, на год меньше, волосы длинные и светлые. При ней была книга, “Современный домашний врач”[90], палец она держала на строке, где мой стон прервал ее чтение в кресле начинающей медсестры возле двери. Ничто в ее появлении, ничто в мягком шелесте платья и резком стуке туфель по половицам не избавило меня от мысли, что нахожусь я в девятнадцатом веке. Девушка двигалась так изящно и легко, что казалось, будто скользит, будто к ней законы физики неприменимы, или же она превозмогает их безусловно, поскольку вот уж она у моей постели, и пусть и витал я в лекарственном тумане, но осознал, что предо мною необычайная красота.

– Я Софи.

Рот-то я открыл, однако дар речи утратил.

– Дочь доктора Троя, – сказала она. – Вас оглушило, и вы были доставлены сюда.

Я слышал ее, понимал все слова, но ответить не мог. В душевном смятенье был я, переживал нечто впервые в жизни – своего рода ослепление. Не в силах был смотреть на нее. Попросту не в силах. Не будь я прикован к постели, даже не смог бы находиться с ней в одной комнате. В тот миг ничто из этого не облеклось бы в слова, ничто из этого не смог бы я объяснить другой душе.

Вероятно, вам думается, что за шестьдесят с лишним лет я бы забыл, утратил воспоминание из костей и крови, каково оно было, что чувство потерялось бы и осталось мне лишь изобрести вторичную версию или же целиком устранить ее из рассказа. Но вы ошибаетесь. Иногда какой-нибудь миг пронзает заслоны повседневного нашего так безупречно, что становится частью нас, получает привилегию вечности. Я помню случившееся так, будто это сегодня. Честно. Помню, как перемкнуло канал горла, помню бурю, помню море у себя в ушах, пот над губой, рыболовные крючки перед глазами – и позыв, всеохватный и мгновенный, поползший под кожей и родивший во мне архетипический отклик на великую красоту: всепоглощающее ощущение моего собственного уродства. Я помню.