Кастелау [litres][Kastelau]

Точно. Хекенбихлер вошел в Липовый зал и сразу прямо к Вальтеру Арнольду, а тот… В первую секунду у него лицо было как у перепуганного малыша, которого возле буфета застукали, как раз когда он в жестянку с печеньем ручонку запустил. Несмышленыш совсем. «Который даже до 175 сосчитать не может», – это Августин потом сострил. Он даже в этом случае от своих шуток дурацких удержаться…

Или у вас в Америке тоже статья такая имеется? Чтобы мужчины с мужчинами ни-ни…? У нас-то она тогда на полную катушку работала. Я вообще не понимала, почему Вальтер Арнольд так перепугался. Ведь что между этими двумя сизарями происходит – любому в деревне было… А уж когда он захотел из Басти актера сделать – ну, на такой бред только влюбленный способен. И тем не менее его ошеломило прямо, когда Хекенбихлер его… Или он всерьез полагал, что там, в Кастелау, в горах, другие законы? А может, все дело в том, что он уже звездой себя чувствовал. Ведь это, знаешь, очень меняет человека. Когда ты из года в год окружен успехом и славой, когда в любом кабаке тебе сразу же лучший столик, и люди от волнения заикаются, когда к тебе за автографом подходят со своими альбомами, где у них стишки всякие и фотографии кумиров… Тут хочешь не хочешь, а что-то с тобой происходит… Начинаешь и вправду воображать, будто ты пуп земли… Перед тобой все расступаются, все тебе дорогу дают, и ты мало-помалу привыкаешь думать, что так и надо, так и должно быть. Можно понять, так уж человек устроен. И до других тебе уже особо и дела… А они только скажут – «что с него взять, он уже звездюк». Если не что похлеще срифмуют. А Вальтер Арнольд – он ведь еще и тщеславный был, как я не знаю кто. Нет, правда, более тщеславного человека я в жизни не встречала. Ради карьеры он готов был по трупам идти. И даже не в переносном смысле.

[Пауза.]

Это все ты виноват, что я так много курю. Потому что заставляешь меня вспоминать.

Сперва, когда Хекенбихлер перед ним остановился, Вальтер вроде как удивлен был, но лишь в первую секунду. А потом только подчинялся. Беспрекословно. Пошел за Хекенбихлером покорно и униженно, как… Как приговоренный к смерти, который палача рассердить боится. И даже не дернулся, когда Хольцмайер-старший в лицо ему плюнул. Это Хольцмайер-то, пекарь, который перед всеми только и знал, что юлить да заискивать. И это именно он Хекенбихлеру на Вальтера донос написал… Потом-то мы всё узнали. Как раз по 175-й статье. Хотя мне-то кажется – как там эти двое тешились, в «Вацманне» или еще где, по мне так хоть в сарае, – старшему Хольцмайеру это было глубоко… У него и понятия-то об этом особо… Но вот что его Басти ни с того ни с сего в актеры податься захотел, а значит, из Кастелау уехать надумал, – вот это, наверно, ему было совсем не все равно, потому что весь порядок жизни под откос… Его сынок должен был перенять пекарню, это всегда было… А уж после того, как он с войны живой вернулся, тем более. И вдруг такой фортель, и всему виной Вальтер, со своей колокольни он только так это и видел… Можно понять. Хотя вот я лично не верю, что только Вальтер соблазнителем был, а Басти невинной овечкой… Чтобы муку смолоть, два жернова требуется. Но, как бы там ни было, старик на него донес, и Хекенбихлер тут же его арестовал. Позже-то старшего Хольцмайера я куда лучше… Он вовсе не злой человек оказался. Просто для таких людей мир раз и навсегда устроен только так и никак иначе… Как это в деревне почти всегда. Не только в той, а вообще во всякой. После войны он тащил на себе свою пекарню, как вол, несмотря на то что никакого сына уже, которому ее передать… В семьдесят лет каждый божий день в четыре утра вставал… Говорю же, упертый. Одного только не понимаю – почему он потом заявление свое назад забрал. Но вроде именно так все и было. Потому что назавтра уже, где-то около полудня, Вальтер вдруг снова объявился… Уверял, будто все это только недоразумение, а теперь, мол, оно разъяснилось. Маар обняла его прямо как блудного сына. Про Басти больше вообще никто… А уж тем паче о том, чтобы он по-прежнему у нас в фильме… Его как вставили, так и вырезали. Из-за чего потом…