Воспоминания

Редки встречи у меня стали не только с бывшими английскими «соотечественниками», но и с Федотовым. Его музей в четыре этажа «имени себя» вблизи МКАД с шестью гектарами площади меня удивляет. Колонны, терраса с обзорной площадкой, часовня в верхнем этаже, пруд, цветочная горка с камнями по два метра в диаметре, статуи Петра и Павла по фронтону, рядом бронзовые старинные пушки. Многовато будет. Коллекция множественная, размещена поэтажно, от иконописи, правда, не древней, до импрессионистов, авангардистов и «шестидесятников» – объем колоссальный. Выпущен и каталог части собрания. Я редко заезжал по приглашению Федотова уточнить экспозицию, просто поговорить. Он по-прежнему душевно одинок, доверяет немногим.

Да и на выставки мы теперь так не стремимся, как прежде, стараемся не пропустить только значительные. Консультировать коллекционеров я почти перестал, не так часто стали давать и работы из своего собрания, выборочно. День складывался довольно однообразно у меня: раннее вставание в 6:00-6:30, стихи, далее бассейн, днем редкие встречи, вечером редкие вернисажи. Ритм не напряженный, как ранее.

В начале февраля открылась выставка графики Эдуарда Штейнберга на Гоголевском бульваре. Неплохо оформленная, она была перенасыщена его ранними работами, на мой взгляд наиболее слабыми, выдававшими самодеятельность его обучения рисунку, хотя за этим стояли и его отец, и Б. Свешников. Восторженным отзывам не было числа, и, как водится в андеграундной среде, раздача звания «гений». Я симпатизировал Эдику, геометризм его работ мне импонировал, мне это было близко и как оформителю. Эдик был изобретателен как в композициях, так и в нарративных дополнениях к ним. Надписи, отсылки к ассоциациям, адресные обращения – все это пусть и знакомо, но было свежо, искренне. Таруса, Погорелки, рыбная ловля, Ока. Его жена Галя Маневич мне была менее симпатична, настораживал и отторгал ее догматизм, но я уважал беззаветную преданность ее Эдику и веру в будущее его искусства. Без нее Эдик бы не состоялся, не «образовался», ведь иногда в нем прорывалась безалаберность наплевательства на общепринятые нормы культуры и быта. И в то же время нельзя было не уважать его настойчивое желание не только выбиться из в общем-то ограниченной московской среды, но «застолбить» свое место в «геометрическом стиле», добавить в формализм достаточно уже выдохшийся от банальности смысл и аллюзии. Штейнбергу я посвятил два стихотворения при жизни и после его ухода, и в них я сумел лучше рассказать о наших взаимоотношениях.