Воспоминания

Смерть Володи Немухина я переживал тяжело. Ближе друга не было. Он был и советчик, и наставник, и утешитель, и авторитет для меня. Любил нашу семью. Почти каждое утро на протяжении десятилетий мы созванивались. Встречались в Москве, в Лондоне у меня, под Дюссельдорфом у него, на вернисажах, выставках, на людях вдвоем. Для меня его уход был болезненней, чем потеря родителей. Пять дней тризны продолжались мучительно одиноко. Боль от потери беспокоит меня и по сей день, каждое утро я поминаю его в молитвах.

Напряжение этих дней сказалось, отношения с Мариной полетели под откос. Голова по утрам болела все сильнее. Слабость, утомляемость преследовали, врачи не помогали. Депрессия надвигалась. Посмотрев майский парад с Путиным, Назарбаевым и Шойгу – как в лучшие времена «генералиссимуса», – повезли мы нашу собаку Фаби на выставку, где она получила почетный собачий приз, но крайне утомилась и была подавлена. Больше мы ее не выставляли. Зато пришлось «выставляться» самому – съемка была на выставке авангарда из провинциальных музеев в Еврейском центре, организована была Андреем Сарабьяновым. Мои комментарии о Ларионове, Кандинском, Малевиче, кризисе авангарда и его преследованиях резко отличались от общепринятых. Ларионов, по моему мнению, до 1915 года был безусловный и единственный признанный в России лидер авангарда. Все последующие его «первопроходцы» – Малевич, Татлин, Шагал, даже Кандинский – были многим ему обязаны, хотя замалчивали его влияние. Лишь Матюшин и Филонов прошли в стороне от его экспериментов.

Мысль эта была не нова, в семидесятые годы ее высказал Харджиев, но пришел я к ней самостоятельно. В середине мая я уже выпускал 21-ю и 22-ю книгу стихов из малой серии. Меж тем уколы, ЭКГ, «полтеры» – все это не рождало оптимизма. Часто погружался в тоскливое, слезливое состояние, плохо спал, давление прыгало от 180 до 87. Правда, стихи писались без задержки, иногда на даче по четыре за один день. Вскоре Марина улетела к Кате в Америку. Свобода обернулась традиционной выпивкой.

Лето этого года оказалось кризисным, таким же трудным, как после ухода моего из Фонда культуры или лета перед началом работы в «Новом Эрмитаже»: суетным, нечестным, с массой мелких ненужных дел, знакомств, бессмысленных метаний. Наступала старость, одолевали болезни, раздражала окружающая бездарность торгашества, но, главное, пожалуй, мельчал и сам, и, несмотря на стихи, поддержку немногих оставшихся рядом хороших знакомых – Сони, Петра Пушкарева, ребят из «Пробела» и знакомцев по Немчиновке, – чувство одиночества, покинутости не оставляло. Марина как-то точно однажды пересказала слова библейские: «Не садись за один стол с “нечестивыми”». Они же были вокруг, и как когда-то я разочаровался в коллекционной среде, так теперь угнетала и атмосфера галеристов, мелких выставок, круговерчения с «нечестивыми», к которым и самого себя причислял. Дома тоже не было тепла. В Лос-Анджелесе жила дочь с мужем, внуком и внучкой, и не то чтобы мне их не хватало – пусть им там лучше, но я не мог понять, зачем надо было оставлять Россию ради сытой жизни во враждебной мне, нам стране. Отношения детей вообще были запутанными, иногда никакими. Отдавая им все силы, Марина так и не смогла их сблизить, подружить. Все чаще возникала проблема, как распорядятся они, мы, огромным наследством, особенно картинами, «Голубой розой».