Аз есмь царь. История самозванства в России

НАРОД ОТКРЫВАЕТ ПОЛИТИЧЕСКОЕ ТЕЛО ЦАРЯ

Николай I в частных разговорах признавал: «Я, конечно, самодержавный и самовластный». Между тем слово «самовластие» и его производные («самовластец», «самовластвовать» и др.) с XVII–XVIII веков постепенно проникло в народный язык, обозначая царя, не способного обеспечить «справедливый» порядок на земле. Конечно, оно равным образом может значить «действовать по своему почину», но народ, присвоив это слово себе, придавал ему смысл действия, совершенного без согласия верховной власти. И хотя царь считал самовластие своей привилегией, логика социальной борьбы изменила знак плюс на минус, превратив его в повод для обвинений. Крен в эту сторону произошел в XVIII веке, когда слово утвердилось в повседневном языке. На фоне амбиций Николая I «самовластие» стало синонимом «деспотизма». Оно вошло в лексикон народа, служа символом всей существующей системы. «Варварское на все российское простонародие самовластное и тяжкое притеснение», записал у себя в дневнике 8 февраля 1826 года один московский дворовый человек, тщательно фиксировавший все «городские слухи и новости». С улиц и площадей разговоры о самовластии переместились на бумагу: это выражение стало одним из «слов-сигналов» интеллигенции, только что ворвавшейся на историческую сцену. Оно проникнет в тайные кружки, станет олицетворением надежд молодежи, найдет себе место в гениальных стихах Пушкина и отчетливо запечатлеется в памяти страны, ассоциируясь с гражданским пафосом Кондратия Рылеева, поэта и революционера, повешенного по приказу царя, и с идеями Чаадаева, который незадолго до того потряс сознание нации, объявив, что Россия существует вне истории.

Осваивая новое слово, народ чуть иначе расставлял акценты, но эта едва ощутимая смена смысла была чревата последствиями. Ярлык «самозванца», который власти навешивали на бунтовщиков, народ обратил против самого императора, одновременно с этим превратив слово «самовластный» в обвинение против самодержца. Сразу бросается в глаза, что у всех трех слов есть общий корень – «сам». Они выступают синонимами, когда народ обвиняет самодержца в присваивании власти по собственной прихоти, то есть в самозванстве. Впрочем, обвинять монарха в самовластии, то есть осуществлении власти, не делегированной и не санкционированной Богом, не всегда означает подозревать его в самозванчестве. Хотя концепция самовластия и остается связанной с самозванством, она все же свидетельствует о начале поворота народной мысли от оспаривания подлинности физического тела царя к сомнениям в справедливости его власти. Монарх определял свою власть через понятие, сохраняющее религиозное звучание, а крестьянин отвечал ему, что та власть, которую он осуществлял, была несообразна с властью, вверяемой правителю Богом, так как она обслуживала интересы господ. Одно историческое время сосуществовало и сталкивалось с другим. В представлении Райнхарта Козеллека история разворачивается не в одном, а в нескольких временных плоскостях – параллельно. Реплика крестьянина не исключала религиозного аспекта, но она относилась уже к современному политическому дискурсу, который начал утверждаться в России. Подобное сосуществование архаики и модерности наблюдалось в русской истории во второй раз. В XVII веке разинцы сделали физическое тело царя недоступным, чтобы взамен создать образ монарха, который действительно представлял бы народ. Но в XIX веке противоречие уже бросалось в глаза: царя обвиняют в мистификации, потому что его политика не совпадала с волей, приписываемой Богу, источнику всякой власти, – божественной волей, которая в глазах крестьянства и части просвещенной публики должна была совпадать с лозунгом «земля и воля». Отношение к самовластию становилось все хуже и хуже, пока не приобрело настолько отрицательные коннотации, что даже Лев Тихомиров, ревностный сторонник царизма, накануне революции 1905 года попытался разделить самовластие и самодержавие, объявив, что первое относит к деспотической форме монархии, тогда как самодержавная монархия в то же время является и демократической. В конце века социал-демократы писали, что «российское самодержавие есть не что иное, как самовластие ее бюрократии». О «царском самовластии» как о символе деспотизма говорили и революционеры в 1917 году.