Права нации. Автономизм в еврейском национальном движении в позднеимперской и революционной России

В наше время мы должны были уже научиться смотреть на нашу общину не только как на пережиток исторических времен, но и как на основную ячейку нашей будущей национально-автономной организации. Было бы наивно представлять себе переход от нашего современного положения к автономной национальной жизни как прыжок из царства национального рабства в царство национальной свободы. Необходимое предварительное условие для такого перехода — возведение и укрепление фундамента, на котором зиждется всякий национальный союз. Для национальных же меньшинств таким фундаментом является национальная община, составляющая тот тесный круг, в котором вращается личность со своими национальными правами и обязанностями. Укрепление нашей общинной организации, расширение и объединение ее деятельности является, таким образом, одной из необходимых исторических предпосылок для наших дальнейших национальных завоеваний[484].

Позиция Бунда в полемике об организации и реформе общины сводилась к критике полной еврейской автономии; в общине бундовцы видели прежде всего языковую и культурную общность, что со всей очевидностью ограничивало ее сферы влияния. В 1909 году Владимиру Медему удалось отчасти смягчить неприятие автономистских тенденций и убедить своих товарищей по партии начать дискуссию о границах и сферах общинной власти. Как заметил Дэвид Фишман, до этого Медем и его единомышленники старательно избегали понятий «кегила» и «община»; создавалось впечатление, «будто они имеют в виду нечто более узкое — своего рода еврейскую культурно-образовательную ассоциацию»[485]. Однако в 1910 году бундовское периодическое издание «Цайт-фраген» («Современные вопросы», идиш) публикует статьи В. Медема и А. Литвака, в которых идет речь о сфере ответственности общины, а также обсуждаются критерии принадлежности к ней. Подобная смена тактики была вызвана прежде всего упадком популярности Бунда, как, впрочем, и других социал-демократических партий[486]. Это признавал и Медем[487]. В воспоминаниях о том, как в 1908–1909 годах ему ради заработка приходилось писать для внепартийных изданий, он прямо говорит, что в эти годы все дела «катились под откос» и его партия переживала тяжелый кризис: «…Множество людей вышли из нашего движения. Сотни рабочих уехали в Америку. Интеллигенция сбежала почти вся»[488]. Действительно, из-за эмиграции, преследований и общего разочарования численность партии сократилась с 33 890 членов в 274 местных ячейках в 1906 году примерно до 2000 человек, представлявших 10 местных организаций в 1910-м[489]. По словам Литвака, «уже в 1908 году не осталось почти никого, с кем можно было говорить о кризисе. Организации или рассыпались, или впадали в глубокую зимнюю спячку»[490]. Не случайно на малочисленной бундовской конференции 1908 года так называемым легалистам (членам Центрального комитета партии, предпочитавшим легальную деятельность подпольной) удалось одержать победу над оппонентами и заставить конференцию принять решение об участии Бунда во всех формах общинной деятельности в надежде хотя бы так восстановить утраченное политическое влияние[491]. Впрочем, как замечает Владимир Левин, чем бы ни оправдывались социалисты, они, стремясь участвовать в общинном управлении и реформах, невольно приспосабливались к буржуазному «мейнстриму»[492].