Озябнуть в Зимбабве

- Разберёмся! - рявкнула завучиха и вышла.

Комариная, кряхтя, нагнулась и потянула меня за руку:

- Каткова, вставай, простудишься. И ты, Трифонова, - она склонилась над Нелькой, - не лежи на цементе. У тебя же почки, твоя бабушка рассказывала...

Я посмотрела на Нельку: опухшая, без очков, она выглядела подслеповатой мышью. Мы приподнялись, сели, потом встали. Нелька держалась за меня, я - за жёсткую руку Комариной. Кое-как обмахнув жёваные школьные формы, вышли из туалета: мы - впереди, Комариная и девочки - следом. Я незаметно поддерживала за локоть Нельку: без очков ей двух шагов не пройти.

В коридоре собралась толпа. Ни на кого не глядя, мы прошествовали мимо понурых одноклассников, расступившихся перед нами, и первыми зашли в кабинет географии.

После истории с несостоявшимся прогулом меня перестали задирать. «Жёсткая прописка» завершилась. Теперь классные активистки запросто обращались ко мне, предлагая поучаствовать в подготовке праздника, нарисовать стенгазету или сочинить поздравительный стишок учителю. Кроме того, Карминская, которой надоела недалёкая и грубая Агафонова, вдруг возжелала дружить со мной. Какое-то время, мучимая чувством вины, я разрывалась между нею и Трифоновой, пока, наконец, не перебралась за парту к Карминской.

Моя новая подруга была белокура и миловидна, её голосок был нежен, и меня привечала её молодая красивая мама. Лишь только растаял снег, мы с Карминской и Лутошиным начали шастать на железную дорогу, и таскались туда, пока недотёпа Лутошин не схлопотал привод в милицию.

Когда потеплело, ездили в парк 30-летия ВЛКСМ, загорали и купались в пруду. Помню, как меня удивил дешёвый сатиновый купальник Карминской, - у меня и то был югославский.

Мы бродили по городу, поедали эскимо в жёлтой маргариновой глазури, катались «зайцами» на трамвае, а потом удирали от контролёра. Случайно оказавшись в ДК им. Горького и побегав по его коридорам, потом стали ходить туда якобы ради посещения читального зала библиотеки, а на самом деле - побеситься и подразнить злобную уборщицу, которая прогнала нас из туалета. Уборщица стала космическим пиратом, который препятствовал освобождению планеты Монтелулы... Карминская, кстати, прочла мою секретную тетрадку - ту самую, с фантастической повестью, - и признала, что пишу я «ваще-то ничё».

Тем же летом Карминская уехала отдыхать к бабушке в деревню, где напрочь забыла обо мне. Очарование существом, далёким от её бытия и сознания, растворилось на танцульках в клубе - модернизированной деревенской конюшне, набитой потными телами, извивавшимися впритирку друг к другу под «Полуночную птицу» Бутусова и «In the Army Now» Status Quo.

В школу Карминская явилась вальяжной. Мне она едва кивнула, а на уроке села с лидершей блатных Ласкиной. А я вернулась к Трифоновой.

Если Нелька и обрадовалась моему возвращению, то она этого не показала. Никаких выяснений отношений, слов извинений и прощения. Как у Визбора: «уходишь - счастливо, приходишь - привет». Дружба возобновилась безо всяких условий, без какого-либо испытательного срока.