Озябнуть в Зимбабве

- Мы ничего вам не подпишем! - рявкнула Трифонова так, что я, сидевшая рядом, даже подпрыгнула.

- А в бубен? А в рог? - заплясал, заизвивался перед нами Лутошин, махая кулачками на палочных ручонках.

- Отвали, мразь! - грохнула Трифонова на таких децибелах, что Лутошина сдуло. Класс в тот день ничего писать не стал.

- Нужно противостоять им, сохраняя достоинство, - пожурила я Трифонову. - Вместо воплей попробуй выработать чеканный, жёсткий голос с железными интонациями.

- Гораздо эффективнее чеканный удар по башке жёсткой доской с железными гвоздями, - возразила Трифонова. - Но лучше -академический приёмчик. Поэтому мы с отцом завтра идём записывать меня в секцию ушу. Пойдёшь?

Мне очень хотелось заниматься в секции восточных единоборств. Но я знала: мама с Виталиком не потянут ещё и секцию. Они и так уже шесть лет платят за мои занятия музыкой.

В музыкальной школе занимались «элитные» девочки. Они были приветливы, не ругались матом, разговаривали тихо и вежливо, как Карапетян. Украшением их головок были не каскады, не химические завитки и не «взрывы на макаронной фабрике», а французские косы. Они носили джинсовые комбезы, вязаные платья, джемпера с рукавом «летучая мышь» и юбки-« ламбады». Это были юные модницы, а не «потасканные шмары», как мама называла девиц вроде Карминской и Агафоновой. Шмары не учились музыке, не ходили на ушу. Они нюхали клей в подвалах и клянчили жвачку у иностранцев на Невском и в Петродворце. А у меня был «культурный досуг, формирующий эстетическое чувство».

Мама сама мечтала когда-то играть на пианино, поэтому отдала меня в музыкальную школу. И даже уяснив через какое-то время, что музыкантшей её дочери не быть, мама не сдалась, продолжала платить за обучение, за формирование «эстетического чувства». В обычной школе оно бы у меня точно не сформировалось.