Вот оно, счастье [litres][This Is Happiness]

Я лежал на кушетке и осматривался, пытаясь вспомнить, что произошло. Вокруг меня стояли разнообразные кресла, и в каждом размещались пыльные собранья того, что доктор Трой, видимо, когда-то считал любопытным, вся комната – мешанина примечательного хаоса и довольно точная копия того, как устроен у Доктора ум, я бы сказал, но все это под высоким потолком с овами и стрелками по карнизам, парчовыми портьерами и яростным пламенем яворовых дров. Высокое окно невозбранно смотрело на сочный луг, сбегавший к реке. Сошел вечер, река серебрилась. Я лежал и довольно долго глазел на реку – и понял кое-что о недуге доктора Троя-старшего, поскольку река все бежала, а я все смотрел и нимало не интересовался ни где нахожусь, ни как сюда попал.

Камин тянул прилично, только если полыхал, и от его горения – как и во все предыдущие времена – по углам комнаты вились незримые ленты древесного дыма. Добираясь до меня, запах оседал у меня в ноздрях, сладкий, глубокий и нездешний. В Фахе жгли торф, и, возможно, поскольку торф помнил свое более славное прошлое, когда был он лесом, и обижался на свое низведение до топлива – едва выше коровьего навоза, – или поскольку в Фахе сухой торф никогда не бывал сухим, горел он плохо, и каждый дом провонял торфом так, что никто уж и не улавливал этого запаха. Древесный дым был запахом денег, больших домов и дворянства. И вот, лежа в той комнате, я первым делом заметил именно это. С того мига, думаю, древесный дым стал для меня на всю жизнь сигнальным запахом, и более никогда не вдыхал я аромат горящих поленьев, чтобы при этом беспомощно и безнадежно не вернуться в Авалон-хаус – и ко всему, что к нему прилагалось.

Лежа навзничь, я понес было правую руку к пронизывающей боли в виске. Но рука оказалась недоступна, а поскольку я находился под полоумной властью коктейля изо всяких снадобий, первая мысль, возникшая у меня, – не удивляться этой невозможности, а просто сказать ладно и попытаться поднять другую руку; та тоже оказалась недоступна. Я поднял голову, чтобы глянуть вниз, и увидел, что обе мои кисти скрывает пусть не алебастр, но гипс, то есть, скажем, несколько серее, а неподвижны они из-за двух бакалейных свинцовых гирь. Я оглядел свои руки, пришпиленные к постели, и вот уж электрический столб вновь валился на меня, и я вновь пытался удержать его и думал Ты отбежишь – в тот самый миг, когда осознал, что не отбежал.