Золотые ворота. Черное солнце
- Автор: Головченко Иван Харитонович, Мусиенко Алексей Григорьевич
- Серия: Тетралогия о подпольщиках и партизанах #1
- Год: 1985
- Язык: русский
- Год: Советский писатель
- Переводчик: Изида Зиновьевна Новосельцева
- Жанр: Военная проза
Электронная книга - «Золотые ворота. Черное солнце». Краткое содержание книги:
— Что с вами?
— Катрусю… Катрусю бери! Она ранена… Я сам…
Андрей выхватил из его рук девочку, побежал на гору. За кустами его ждали друзья. Передал им девочку, а сам с Мурзацким — снова к Пятаченко. Но смерть к нему пришла раньше них.
…Как с силой брошенный диск, опускалось по небосводу солнце. Оно словно стремилось поскорее скрыться за далеким горизонтом, чтобы не видеть на высоком берегу Ирпеня свежей могилы, над которой поникли в немой скорби вчерашние студенты. Ударившись о толщу туч, с трех сторон обложивших горизонт, солнце разбрызгало последние кровавые лучи и утонуло в мягких перинах. И сразу же чья-то невидимая могучая рука раскатала по земле серый рулон сумерек.
Стемнело, когда бойцы двинулись от могилы. Двинулись, раздавленные горем, опустошенные. Еще в Киеве, когда писали заявления с просьбой побыстрее отправить на фронт, знали: многим из них никогда не вернуться на студенческую скамью. Но тогда смерть на поле боя казалась им какой-то светлой, романтической, красивой. И вот первая тяжелая утрата, первое безутешное горе развеяло эти наивные юношеские представления. Студенческий взвод сразу стал похож на часовой механизм, из которого вдруг выпала шестеренка. Пока она вертелась, выполняя свою скромную, малозаметную работу, ее словно бы и не замечали, но как только ее не стало, все вдруг поняли, какой необходимой и важной была она для механизма.
Среди однополчан Пятаченко не выделялся ничем. Всегда молчаливый, незаметный, вечно чем-то озабоченный. Однако его присутствие всегда вселяло в бывших учеников спокойствие и уверенность. Комбатовцы сами того не замечали, как в тяжкие минуты невольно льнули к неразговорчивому, но доброму сердцем университетскому учителю. И вот когда его не стало, вдруг почувствовали себя как бы осиротевшими цыплятами, не знающими, под чье крыло спрятать головы, почувствовали себя глубоко виноватыми перед ним.
Тяжелее всех переживал гибель Пятаченко Андрей, считая себя главным виновником трагедии. Это ведь он просмотрел, как пробрались к ивнякам гитлеровцы. Это он побудил несмышленую Катрусю бежать к Ирпеню по воду, он позволил Пятаченко броситься за раненой девчушкой на луг… Доплелся до оборонной линии, опустился на дно своего окопа, охватил голову руками и глухо застонал. Раскалывалась от тупой боли голова, захлебывалось болью сердце, нечем было дышать. Андрею казалось, он сходит с ума.
Вылез из окопа, но облегчения не почувствовал. В этот безветренный вечер стояла адская духота. По небу гигантскими бурунами наперегонки плыли темные тучи, отчего тьма казалась не только густой, но и липкой, как деготь. Где-то за горизонтом тяжелой поступью ходили громы, всякий раз освещая край неба подслеповатыми молниями. Какое-то время Андрей стоял, закинув руки за голову, точно прислушиваясь, как трещат корни кустарников под лопатами однополчан, копавших ходы сообщения. Потом достал лопатку и принялся за работу. Копал остервенело, без передышки, чтобы заглушить боль. И действительно она понемногу начала отступать. Пока не услышал приглушенное:
— Да, нелегко, ох как-нелегко это сделать! А написать надо.
Насторожился: кому и о чем хлопцы собираются писать?
— Может, лучше будет, чтобы до конца войны не знали? Наплакаться всегда успеют. А в такие дни убить надежду…
— Все равно узнают. Из штаба сообщат.
— И то верно. А знаете, ребята, что? Предлагаю ежемесячно посылать ей хоть немного денег. Организуем такую складчину…
Теперь Андрей все понял. И от этого еще звонче застучали в висках молоточки, еще сильнее сжало грудь. Изо всех сил он стал вгрызаться в землю, как, бывало, делал на плацу перед майором Кострыбой, чтобы уложиться в норму времени, отведенную на рытье окопа.
Некоторое время хлопцы молчали. Потом послышалось:
— А кто же напишет ей письмо?
— Как кто? Ливинский!
— Ливинского не трогай! Видел ведь, он как с креста снятый, — властно прозвучал голос Мурзацкого. — Наверное, казнит себя за случившееся. Сами напишем!
Разговор снова оборвался. Слышно было, как скрипели, врезаясь в сухую землю, лопаты и недовольно ворчали вдали громы. Но добрые слова товарищей как бы сняли с головы Андрея тесный железный обруч.
«Милые, хорошие мои! Спасибо за вашу сердечность, за вашу заботу. Но я сам обо всем напишу жене Пятаченко… Я должен это сделать!» И он с болезненной поспешностью стал мысленно слагать страшное письмо. И не замечал ни слепящих молний, вспарывавших над головой небо, ни грома, будто сотнями гаубиц ревевшего вокруг. Лишь когда поднялся ветер, загарцевал да косогорах, срывая пилотки, засыпая пылью глаза, Андрей очнулся. Близилась буря.