Конные и пешие

— Ну вот что, Борис, — сказал Петр Сергеевич, садясь на стул, — в кошки-мышки не играем… Ты сам знаешь, что может сделать для себя директор, а что для него под запретом. Дом…

Но Петр Сергеевич не успел договорить, Ханов склонился к столу, быстро взял зеленую папочку и протянул ее Петру Сергеевичу.

— Держи.

— Что это?

— Дом, — с простодушием озорного мальчишки улыбнулся Борис Иванович, глядя на Валдайского. — Тут, дорогой Петр Сергеевич, документы: где куплено, когда… Все, все до шпингалета, до гвоздя. Кому плачено, сколько. Смотри сам, легко убедишься — ничего незаконного.

Теперь Петр Сергеевич во все глаза смотрел на Ханова. «Значит, знал, зачем я приехал, ждал и не скрывает… Кто предупредил? Лидочка? Чепуха! Да она и не посвящена…» Но тут же все понял: Ханову позвонил сын, рассказал, что Валдайский был у них на даче, а дальше все просто. Ханов понимает все с полуслова. Понимает. Но почему же решился на такую глупость, как этот дом? Документы… Конечно, у него есть документы, не ребенок, все сделает так, что и комар носа не подточит.

— Та-ак, — кивнул Петр Сергеевич и отодвинул от себя папочку. — Эх, Борис, Борис, ну зачем ты так? Я ведь не из народного контроля и не следователь. Знаю, что с бумажками у тебя порядок. Верю, что на каждый гвоздь… Но… Ведь огнеупор-то, Борис, нигде не продают. А ты из него дом сложил.

— Ошибаешься, Петя, — спокойно ответил Ханов и обидчиво поджал губы. — Когда выбраковывают, то продают. Я его по розничным ценам у Яковенко купил и на свои средства. Опять же, заметь, по ценам трансагентства от Яковенко на площадку вывез. Ты все-таки загляни в папочку. Там вся картина… Или еще есть устные вопросы?

Теперь уже Ханов не скрывал обиды, он так и не сел, прошелся вдоль длинного стола, заложив руки за спину, видимо, чтобы и в самом деле дать возможность Петру Сергеевичу просмотреть бумажки в папке, но всем своим видом показывал: как ты мог, старый мой друг, так давно знающий меня, сомневаться в моей честности или не понимаешь, какую травму мне наносишь? Если даже тебя послало начальство, то ты должен был прежде всего сказать этому начальству: я Ханова знаю и готов поручиться за него, а ты поверил оговору, сразу сюда примчался и начал разговор про всякие «кошки-мышки»… Эх, тоже мне! После этого верь в дружбу! Все это так легко читалось в позе, в походке Бориса Ивановича, в том, как он наклонил вперед лысую голову, словно хотел от стыда за близкого человека спрятать глаза. Но вот эта-то обидчивость и насторожила Петра Сергеевича, слишком он хорошо знал этого человека, со студенческих лет, и в памяти навсегда остался эпизод, как Борис заставлял его ночью лезть по пожарной лестнице в женское общежитие. Уже здесь, когда Петр Сергеевич освоился на заводе и Ханов пригласил его домой, чтобы они посидели, поговорили о студенческих годах, Петр Сергеевич напомнил ему тот случай, спросил: «А зачем это нужно было? Разыгрывал?» Борис Иванович рассмеялся, потом сказал серьезно: «Не только. Я тогда характер вырабатывал… Ведь стеснительный рос. Понимаешь, для меня девчонку на танцах пригласить — целое событие. Решил с этим покончить. Вот и начал тренировать себя на отчаянность». Петр Сергеевич улыбнулся: «Может, скажешь, и сейчас стеснительный?.. Я о тебе наслушался, как ты круто людей в войну держал». И тут Борис Иванович воскликнул: «А тоже, тоже от стеснения! Не поверишь, да? — И сделался неожиданно серьезным. — Ты, Петя, не знаешь, а мне всегда было трудно. Почему? Одни расценивают власть как право, другие — как обязанность. Я, наверное, из последних. Всегда себя чувствовал обязанным… Обязанным проявить силу характера, видеть цель и идти к ней, обязанным заботиться о других. Иначе не получалось. Не надо ничего декларировать, надо только чувствовать: ты обязан. Когда я это понял, то сообразил: меня люди примут. Молодой еще совсем был. Ну скажи на милость, какой из меня тогда был директор? А вот приняли. Так вот, брат… А теперь, ну теперь я поднаторел». Петр Сергеевич тогда ему поверил и, пока они были вместе, все время верил, но знал: Ханов, если очень нужно, может сыграть и слабого, и обиженного, и угнетенного, и даже усталого… Вот и сейчас в его расхаживании и обиде было что-то театральное: ведь если бы Борис Иванович чувствовал себя абсолютно правым, то не стал бы размениваться на обиду.