Конные и пешие

Петр Сергеевич неторопливо отпивал горячий чай. Борис, Борис… Это ведь он совсем недавно под одобрительные возгласы и аплодисменты выступал на совещании и бил наотмашь, вопил, что директор давно перестал быть директором — его опутали столькими указаниями и директивами, что он и шаг сам сделать не может, и приводил примеры, страшные, убийственные примеры, когда начинало по чьей-то глупости или злой воле трясти огромное предприятие, трясти так, что явственно слышался хруст всех костей организма. Ханов вопил о том, что чуть ли не узаконили взятку: дело дошло до того, что директор никуда без так называемого «сувенира» приехать не может, и даже есть прейскурант: какому столоначальнику в какую цену этот самый сувенир положен, вот и идут директора заводов, спасаясь от этого, на скрытую ото всех взаимопомощь, чтобы хоть тут быть самостоятельными, не унижаться перед столоначальниками. Ханова чуть не на руках вынесли из зала, а докладчик лишь вскользь упомянул в заключительном слове о «выступлении товарища Ханова», и это многих обидело, потому что знали, как трудно было пойти на такое Борису, а он пошел, высказал то, что у многих наболело, и обходить эти углы больше нельзя, хочешь не хочешь, а нельзя… Сувениры, черт бы их побрал!

Да, конечно, и с Петром Сергеевичем такое случалось, особенно в первые дни, когда он вступил в должность начальника объединения. Как-то приехал на один завод, пятеро суток не вылезал из цехов, за это время подружился с директором, тот все время был рядом, болезненный, с одышкой, с синими кругами под глазами, но спокойный, все понимающий с полуслова. В день отъезда пообедали вместе, потом шофер повез Петра Сергеевича в главковскую квартиру, где он жил эти дни, директор же поехал на завод, у него были какие-то срочные дела, но обещал подскочить в аэропорт, проводить Валдайского. У Петра Сергеевича и был-то чемоданчик, шофер его подхватил, а вместе с ним большой картонный ящик. «А это что?» — спросил Петр Сергеевич. «Это ваше», — спокойно ответил шофер. «Моего, кроме чемоданчика, здесь ничего нет». Но шофер повторил упрямо: «Как же так? Ваше, оно и есть ваше». И тогда Петра Сергеевича осенило.