Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

— Я эстонец по матери, — объяснил он. — Да здравствует свободная и независимая Эстония! Долой коммунистических оккупантов! Elagu vaba Eesti!

«Эстонец» имел вид весьма экзотический. Он был высок, тощ, в щетине заметно пробивалась седина. Это объясняло его кличку Кощей — и безошибочно указывало на перенесенный туберкулез.

При этом он был одет так, что где-нибудь в Москве смог бы сойти за иностранца, ну а в европейском городе его, наверное, приняли бы за бизнесмена, проведшего последнюю неделю в запое. На нем было черное кашемировое полупальто, синий блейзер с клубной эмблемой на кармане и серые стильные брюки, завершала этот костюм «короля в изгнании» белая водолазка. И хотя вещи были по-тюремному помяты, на фоне телогреек и брезентовых курток они все равно смотрелись, как фрак аристократа — и не хватало только цветка в петлице.

Познания в эстонском языке у Кощея ограничивались лозунгами. Он охотно рассказал, что уже с 14 лет не был в Эстонии, большую часть жизни провел по лагерям. Сейчас сидит в шестой раз за попытку взломать сейф в Доме офицеров, так что если дадут срок, то пойдет уже на особый режим. Однако Кощей собирался «косить на дурака» — так выяснилось, что он тоже едет на психиатрическую экспертизу в Челябинск.

Кощей легко сдвинул кого-то из сидевших на лавке, освободив мне место. Уже принявшие стартовую стойку гопники посмотрели на это с удивлением, но, уловив расклад, принялись высматривать себе другие жертвы. Грабеж продолжался, на одном из новеньких я заметил пышную шапку из чернобурки — не узнать ее было нельзя. Да, это была шапка моего соседа по КПЗ Чернова — она быстро перебежала по головам из одного угла камеры в другой.

Рядом с Кощеем мы оказались и в клетке Столыпина — вплотную, если точно. Будучи притиснутым в давке носом к Кощеевой спине, я дышал запахом тюремной цементной пыли с его пальто. К этому добавлялся тяжелый влажный дух потных тел, грязной одежды и табачного перегара — и все это моментально заполнило вагон с закрытыми наглухо окнами.

В плотно утрамбованной человеческой массе нельзя было пошевелить ни рукой, ни ногой, пот лился потоками под зимней одеждой. Было полное ощущение, что стоишь по горло скованным трясиной в болоте среди его смрадных испарений.

— Начальник, нечем дышать!

— Начальник, разводи! Подыхаем!

— Ууу, суки, фашисты! — неслось из разных клеток.

Вагон долго передвигали толчками по запасным путям туда и обратно, пока не прицепили к поезду. Лишь тогда солдаты взялись за сортировку. Она началась со шмона, который был тем же грабежом — только на этот раз солдатским. По одиночке нас выдергивали из клетки в соседнюю, пустую, там высыпали на лавку все из сумок и мешков — и мало-мальски ценные вещи солдаты тут же отбирали. Часы, электробритвы, шерстяные шарфы — все вплоть до портсигаров и перстней, изготовленных лагерными умельцами, оставалось в клетке, тогда как их бывший владелец на подзатыльниках летел уже в другую. Процесс ограбления был отработан до автоматизма. Обирали первоходов, сурками солдаты не связывались, да и не имело смысла — урки все равно на этапе продадут свои ценности конвою. Из коридора за процессом спокойно наблюдал лейтенант — это был в первую очередь его бизнес.