Девятый круг. Одиссея диссидента в психиатрическом ГУЛАГе

«Поставлена задача полной ликвидации диссидентского движения», — подтверждал отец. Отправлял записку он, конечно, не для того, чтобы просто сообщить новости. «Ситуация изменилась. Ты должен пересмотреть свое поведение на следствии», — писал он.

Я расстроился и даже на секунду заподозрил, что записка была написана по наущению Соколова. Однако ее искренний тон указывал на то, что продиктована она была лишь заботой о моем положении. Должно быть, отец наблюдал со стороны, как оно становится все тяжелее и необратимее — и не мог не вмешаться. Другое дело, что я тоже видел, как меня неумолимо затягивает в водоворот, — но не знал способа невредимым выплыть. Одиссей смог проскочить между Сциллой и Харибдой, мне же приходилось выбирать меньшее из зол.

В нашу последнюю встречу 31 января Соколов ошарашил меня взявшимся как из ниоткуда вопросом:

— А как объяснить происшествие в апреле прошлого года, когда тебя госпитализировали в психиатрическую клинику?

Я чуть не поперхнулся:

— Так вы же сами отправили меня туда — и я должен объяснять?

— Ну, я точно был ни при чем, — ответил он, и это было правдой. Соколов служил в следственном отделе, а госпитализировали по приказу из Пятого, «антидиссидентского», управления.

— Все равно нужно будет пройти судебно-психиатрическую экспертизу, — закончил он.

Я был настолько измотан допросом, что сразу не понял смысла слов Соколова.

Их значение дошло до меня только на другой день — или, вернее, ночью.

Неожиданно я проснулся. Все было как обычно: светила лампочка, холодно, камера была пуста. И все же что-то незаметно изменилось.

В своем эссе о Кьеркегоре Лев Шестов говорит о двух типах видения — дневном и ночном. Философия Кьеркегора, по мнению Шестова, была целиком «ночное видение». Именно ночью на нас накатывают сильные страхи, когда кажется, что путь жизни зашел в тупик — и ситуация безвыходная.

Обычно утром «ночные» страхи выглядят чепухой — но иногда и предчувствием.

Вопрос Соколова не был вопросом — он был угрозой, которой я не осознал. Это было библейским «мене, текел, фарес», пусть и не написанным огненными буквами на стене, но высказанными прямо в лицо.

Соколов угрожал психиатрией, отправлением в одну из психиатрических тюрем МВД, где люди сидели без срока, получая огромные дозы нейролептиков, сводивших их с ума.

Что я мог сделать, чтобы этого избежать? Ничего.

Я сам не оставил КГБ выбора. Соколов не мог отправить меня на суд, где я бы молчал — либо делал «антисоветские» заявления. Московские диссиденты могли себе позволить такую вольность, вне МКАД у диссидента, не признававшего вину, была только одна дорога — в психбольницу.