Посмотри на меня [litres]

– Мне уголь нравится. У вас есть? – спросил мальчик.

Он рисовал углем. Потом пастелью. Виталий пытался подсказать, но тот мотал головой, как теленок, отмахивающийся от мух, и продолжал чертить линии и круги и лишь один раз позволил Виталию вмешаться в работу. Тот показал, как пальцем можно растушевать уголь, сделать линии мягче, бледнее.

Мальчик – а Виталий все еще не мог назвать его по имени и уж тем более сыном – очнулся, когда в дверь резко позвонили.

– Я уже двадцать минут внизу жду. Мы же договорились, что я не буду подниматься, – сказала Лена. От ее фирменной улыбки не осталось и следа. Гримаса. Улыбка, считавшаяся открытой и доброжелательной, с годами трансформировалась в недовольную ухмылку, говорящую о брезгливости и раздражении. В крайней степени, которая уже выходит из-под контроля.

– Прости, мы тут увлеклись… – ответил Виталий, что было чистой правдой.

Пока мальчик рисовал, стирал, чертил, ломал уголь и пастель, крепил скотчем на мольберт очередной лист, Виталий успел закончить заказ. Понял и даже обрадовался, что мальчику он не нужен. Тому вообще никто не был нужен из живых людей. Зато инструменты, настоящая пастель, угольные огрызки, мольберт – старый, который Виталий давно собирался выбросить, но рука не поднималась, пригодившийся вдруг сейчас, – мальчика завораживали. На удивление, тот Виталию совсем не мешал. Он даже не чувствовал его присутствия. Более плодотворных и эффективных часов работы у него давно не случалось. Если бы Лена не позвонила в дверь, они бы так сидели до вечера.

– Хорошо, – процедила Лена. – Лерик, собирайся.

Мальчик дернулся и наконец поднял голову. Посмотрел на мать с ненавистью, с едва сдерживаемым гневом, и Виталий наконец увидел его лицо. Ему стало нехорошо. По спине поползли капельки пота. Да, так принято описывать волнение, стресс. Но Виталий в тот момент готов был поклясться, что все так и есть – ползут именно капли, ледяные, противные, медленные. Сползают по позвоночнику, и все тело становится вялым, мокрым, противным. Хочется содрать с себя одежду и встать под горячий, обжигающий душ. Смыть с себя это ощущение – когда все становится очевидно. Когда прошлое настигает тебя в настоящем, и ты вдруг понимаешь, какое ждет будущее. Когда мысли, чувства, слова, эмоции, которые ты столько лет гнал из подсознания, из сердца, из желудка, вдруг всплывают все и сразу. Обрушиваются. И ты чувствуешь себя полным ничтожеством. Скотиной. Мерзким выродком. Грешником, которому не будет прощения. И нет такого круга ада, в котором найдется для тебя подходящее место. Потому что и круга такого нет. Самого страшного. Предназначенного для тех, кто предал собственного ребенка, отказался от него, не узнал, не почувствовал. Для тех, кто называл сына мальчиком и хотел побыстрее от него избавиться. Для тех, кого должна настичь самая страшная кара – не дать наследников, лишить продолжения рода. Но нет. Жизнь всем дает еще один шанс. Дала и Виталию, хотя он об этом и не просил.