Русская революция. Ленин и Людендорф (1905–1917

Слов «Ленин — слуга австрийской полиции» в опубликованных документах нет[462]. Мартынов и Белецкий в комиссии Муравьева передавали тот же смысл другими словами. Так, А. П. Мартынов 30 июля 1917 г. показал, что на основании сообщения Малиновского о встрече с Лениным в 1912 г. упомянул в докладе начальству о поведении австрийской полиции («придирчивой к русским путешественникам вообще и предупредительной к Ленину и лицам, прибывающим к нему») в тот период, но не делал никаких выводов о планомерности ее действий относительно Ленина[463]. Белецкий подробно рассказал все, что ему было известно об отношении к Ленину австрийских властей, подчеркнув, какое значение они ему придавали, судя по отчетам Малиновского, который ставил Ленина на одну доску с аккредитованными российскими дипломатами («наш консул в Австрии»). Крыленко в обвинительной речи воспользовался показаниями Мартынова и Белецкого 1917 г. (признания Белецкого во время заключения при большевиках в 1917–1918 гг. неизвестны) в качестве самого веского доказательства мнимой клеветы Малиновского на Ленина[464]. Малиновский отрицал пункт насчет австрийских властей и Ленина как «гнусную ложь», утверждая, что «так низко… не падал никогда», чтобы приписывать Ленину особые отношения с австрийским государством. Крыленко, вспоминая в обвинительной речи этот вопль возмущения («подсудимый затем говорит, что он никогда не отзывался дурно о Ленине и не говорил, что он слуга австрийской полиции»), допускал, что Малиновский мог оставить без ответа вопросы Белецкого и Мартынова в категорической форме, является ли Ленин слугой австрийской полиции, но как раз отсюда выводил заключение об особенно предосудительных чертах характера обвиняемого — его «приспособляемости, хамелеонстве, угодничестве»[465].