Приключения, Фантастика 1996 № 06

— Встать! — рявкнул лысый, глаза его злобно, словно у хищной птицы, сверкнули. — Не к теще на блины пожаловал! — Он неожиданно скривился в улыбке, показав ряд неровных желтых зубов.

Пленник испуганно дернулся, вскочил и вновь уставился на человека за столом. Но теперь уже боязно, с утроенной настороженностью.

— Где сообщники? Отвечай! Быстро!.. — голос лысого сорвался, перешел на сип.

— Я н… не знаю… Я один, — сбивчиво забормотал парень и быстро заморгал.

— А фамилию свою знаешь, паршивая свинья!

— Н… нет! — вздрогнул тот и неожиданно опустился на стул.

Однако лысый вдруг успокоился, и на самовольный поступок пленника, казалось, не обратил внимания. Не спеша пошвырял с места на место бумаги на столе, встал, вышел вперед, пружинисто приблизился к парню, оглядел его внимательно, снова растянул в улыбке губы и процедил сквозь зубы, покачивая головой:

— Ах какой бедненький, ах какой несчастненький… Ты что, расквашенная рожа, издеваешься надо мной? — Глаза у плешивого помутнели, и над ухом парня вновь грозно прогрохотало: — Грязная свинья!.. Встать! — И резко, с разгону, поддел того за шиворот. Ворот рубахи сердито затрещал, пленник испуганно отпрянул в сторону, зацепился ногой за ножку стула и — что есть силы грохнулся на пол, оставляя в руке следователя разорванный пополам воротник.

Лысый зло выругался, швырнул остатки воротника в лицо парня, заложил руки за спину и, раскачиваясь с носков на пятки, уставился на распластанного у своих ног пленника.

А когда тот несмело поднялся, снова прорычал:

— Так ты будешь признаваться, ублюдок? Где сообщники? Говори!.. — И умело саданул ребром ладони по лицу ничего не понимающего парня.

Всплеснув руками, арестант неестественно вытянулся и снова рухнул на пол.

Лысый досадливо поморщился, не спеша обошел лежащего без чувств парня, кивнул стоящему у дверей сержанту и снова уселся за стол.

Сержант быстро сбегал за водой, опрокинул полведра на голову пленника, а когда тот подал признаки жизни, внимательно оглядел его, затем посмотрел на кислую физиономию своего шефа, отошел к двери и снова замер там статуей.

Как только парень поднялся и, утирая рукавом разбитые в кровь губы, затравленно глянул на своего истязателя, тот неожиданно смягчился, вздохнул устало, потискал ладонями виски и вполне миролюбиво пробурчал, махнув рукой:

— Садись!.. Сам виноват, сказал бы правду — и все было б в норме. — Он пожевал губами, откинулся на стуле и снова примирительно обронил: — Ладно, черт с тобой, пока повременим с этим. Скажи, как зовут — и ладно. — И уставил на пленника округло-рыбьи глазки.

Парень опять часто заморгал, лицо его нервно дернулось, глаза заблестели, и вдруг по изуродованным ссадинами щекам пробежали две маленькие, искрящиеся на солнце бисеринки — он заплакал, без всхлипов, тихо, спокойно, безысходно.

Кто я? Кто?! Он не знал. Память не хотела отдавать свою тайну. И он невольно поймал себя на мысли, — чудовищной, дикой, просто немыслимой здесь, в этом отвратительном кабинете, перед этим нелюдем, палачом! — что он рад, беспредельно рад от того, что не знает, не ведает, кто он и откуда. И не хотел сейчас этого знать. Не хотел! Чтобы не выдать. Невольно. Случайно. Не вытерпев избиений, пыток, унижений.

Но кого он мог выдать? Кого?!. Однако надо что-то отвечать. Но — что?

Что?!

Где-то далеко, в пугающей бездне сознания, — еще не до конца очищенного от наплыва всевозможных псевдореальных наслоений, жестко скрученного физической и душевной болью, — вдруг стала появляться еле заметная светлая точка, готовая вот-вот осветить своим еще не окрепшим, совсем еще слабым огоньком ту неуловимую, скрытую бороздку в непросветной черной мгле памяти, в которой затаились долгожданные ответы на все терзавшие его вопросы. И в первую очередь они были нужны ему. Ему! А не этому бездушному, безмозглому животному.

Но такой ли он безмозглый?.. И что ему сказать, чтобы как-то смягчить эту мерзкую, поганую душонку, чтоб хотя бы немного удовлетворить его профессиональное и, по-видимому, переросшее в патологическую болезнь любопытство ищейки, и, наконец, хоть этим на какое-то время оттянуть миг развязки? Неминуемой развязки. По всей вероятности, пугающей развязки и, скорее всего, — трагической…

— Хочешь разжалобить меня своими соплями? — снова оскалился лысый и с явным удовольствием скрестил руки на груди. — Ну, ну, валяй. — Потом подался вперед, уперся о край стола своим жиденьким животиком и таким же булькающе-мерным голоском опять поинтересовался: — Так как тебя зовут, недоносок?