Кембриджская история капитализма. Том 1. Подъём капитализма: от древних истоков до 1848 года

Однако все еще предстоит показать, что глобальный рост, который, вне всякого сомнения, происходил в Центральной Азии с IV по X век, был связан с международной торговлей, а не прогрессом в сельском хозяйстве. Например, распространение согдийских поселений к северу, в район Семиречья, у северных предгорий Тянь-Шаня (северная Киргизия), обычно представляется как следствие того, что таким образом проходил Шелковый путь. Однако результаты археологических раскопок показывают, что с самого начала это были сельскохозяйственные предприятия, организованные на неосвоенных землях знатью, которая создавала эти города, и что лишь позже торговцы стали их использовать для остановок в пути. Более того, если мы обратимся к общей картине по всей Азии, то важность международной торговли в Центральной Азии должна была уравновешиваться относительно скудным населением этих регионов. Если согдийцев могло быть несколько сот тысяч, то численность населения в Турфане, одном из поворотных пунктов Шелкового пути, никогда не превышала 50 000 человек (Skaff 1998: 365ff.). Эти цифры следует сравнить с 70–80 миллионами ханьских китайцев при династии Тан (Pulleyblank 1961), а также с миллионами жителей других крупных государств того времени. Даже в Турфане, как было недавно показано, большая часть населения никоим образом не была связана с международной торговлей (Hansen 2005).

Однако в центре спора об экономическом значении Шелкового пути в экономической истории древности и средневековья, собственно, находятся страны-получатели, а не Китай или страны, лежавшие на пути оттуда. Утверждается, что, каким бы малым ни был объем торговли предметами роскоши, ее значение для обществ-получателей было тем не менее огромно. Валлерстайн в своем исследовании капиталистического роста в Европе XVI века, пренебрегая торговлей роскошью в пользу торговли весовым товаром, по всей видимости, сильно недооценил тот факт, что каждый предмет роскоши, который привозился издалека, представлял огромную ценность, которая компенсировала небольшое количество этих предметов. Более того, в антропологическом смысле предметы роскоши были главным инструментом социальной дискриминации (Schneider 1977). Действительно, это хорошо видно на примере раннего Средневековья: в Византийской империи шелковая одежда была основным политическим инструментом имперского порядка, ношение которой строго регламентировалось. Специальная официальная организация была создана для ведения дел, относившихся к торговле шелком, и контроля его распределения в Византийской империи (Oikonomides 1986: 34Е). Позднее различные мусульманские империи и монголы использовали жалование роскошной одежды правителем или его представителями в качестве основного инструмента выделения выдающихся представителей элиты (Allsen 1997: 79f.). Однако такой переход к антропологическим причинам оставляет открытым главный вопрос о том, стал ли сам по себе шелк источником более активной экономической деятельности, чем другие товары внутреннего производства, которые точно так же могли использоваться как инструмент социальной дискриминации. Использование шелка, возможно, ослабило внутренний рост стран-получателей, так как товар на вершине иерархии был импортным, не играя никакой роли в увеличении производства в стране. Создание промышленности представляет собой уже другой вопрос, предполагающий передачу технологии — всем известна история о монахах, которые привезли в Византию яйца шелковичных червей в своих посохах — или по меньшей мере постоянный поток сырья, что в условиях транспорта того времени означало производство в соседних странах. До этой передачи и говоря об очень дальней и хрупкой торговле с исходной точкой в далеком Китае, нет оснований предполагать наличие какого-либо экономического роста, вызванного этой торговлей роскошью.