Золотой кол

Кебек чувствовал себя гораздо лучше, боль уже прошла, только голова все еще гудела, как полая тыква, а в груди, как обычно, при каждом вдохе и выдохе слышались какие-то хрипы, будто кто-то пытался играть на старой, дырявой трубе.

Тезек тем временем сбросил с кузова старую кошму.

— Эй, Алым! Расстели ее. Вещи складывать будешь! — крикнул он шоферу.

— Может, вещи сразу в дом заносить? — спросил тот.

— Что ж теперь, ждать, пока Бюльдуркен дом подметет? — рассердился Тезек.

— И то верно, — согласился Алым.

Бюльдеркен подала младенца Алыму, а потом растолкала прикорнувшую между узлами шестилетнюю дочурку. Тезек, не обращая внимания на них, с трудом поставил большой узел на край борта. «Ослеп он, что ли? — со злостью подумал Кебек. — Надо же сначала детей снять». Он подошел к Алыму и взял у него ребенка. Малыш спокойно спал, посасывая пустышку. А Алым снял с машины полусонную Дилдекан и отвел ее к отцу. Девчушка с удивлением огляделась по сторонам, остановила свой взгляд на пытающейся слезть с машины матери. Алым пошел было к ней, чтобы помочь, но тут послышался злой голос Тезека:

— Ты чего там пропал? Прикажешь до вечера узел держать? Поди сюда!

Алым испуганно подбежал, протянул руки за узлом.

Бюльдуркен неуклюже спрыгнула на землю, едва устояв на ногах, выпрямилась и, поправив сбившийся платок на голове, пошла осматривать дом. Потом быстренько вышла, нарвала прошлогодней полыни и дала один пучок дочурке, чтобы та подметала во дворе, а сама занялась уборкой дома.

Все узлы уже были на земле. Тезек все с той же недовольной миной буркнул Алыму:

— Открой задний борт, сноху кликни. Один не справишься — сундук очень тяжелый.

Кебек не удивлялся, глядя на брата. Они и в детстве недолюбливали друг друга, часто дрались. Тезек был старше на три года, сильнее, ему не составляло труда поколотить братишку. Если отец или мать замечали потасовку, они не разбирались, кто прав, а кто виноват, били чем попало, и только тогда, улепетывая от родительских колотушек, братья бросали драться, вскоре мирились и как ни в чем не бывало продолжали играть. Но продолжалась игра обычно недолго…

Отца звали Калман, по прозвищу «Камень». У него была рыжая борода, угрюмое темное лицо. Люди не зря прозвали его Камнем. Кебек ни разу в жизни не решился взглянуть отцу в глаза. Зыркнет, бывало, иногда на него и тут же отведет взгляд. Он и теперь помнил больше голос отца, нежели черты лица. Помнил его развалистую походку, мягкие кожаные сапоги, обтягивающие полные икры, расслабленно висящие тяжеленные ручищи. Но в любой миг эти расслабленные мышцы могли налиться камнем, а походка стать пружинистой, как у хищного зверя. В такие минуты мать — маленькая, худенькая старушка — не знала, куда спрятаться. Отец жестоко избивал ее.

Кебек не помнил, в каком это было году, помнил только, что во время войны, когда не было даже кукурузного хлеба, когда за великое счастье считалось иметь дойную корову. Однажды, проснувшись рано утром, Кебек услышал со стороны стоявшей неподалеку рощицы голос отца. Выскочив во двор, он чуть не столкнулся с запыхавшимся Тезеком, который выбежал из сарая с волосяным арканом в руке. Оттолкнув Кебека в сторону, он побежал к роще. Кебек помчался за ним.