Выйти из хаоса. Кризисы на Ближнем Востоке и в Средиземноморье [litres]

Годом позже, 12 сентября 2012 года, уже президент Тунисской Республики Монсеф Марзуки описывал мне активистов партии «ан-Нахда» как «демократов с серьезным религиозным багажом – подобно европейским христианским демократам, – а в социальном плане скорее либеральных консерваторов». Роль своей партии – КЗР (Конгресс за республику) – он видел в проведении «глубоких социальных реформ». В течение всего первого года своей работы «тройка» испытывала постоянное давление со стороны обездоленных тунисцев, и Марзуки предсказывал поражение на выборах, если эти реформы не будут проведены. Два года спустя эти опасения оправдались. По его мнению, салафиты были лишь «идеологической маской, служившей для выражения социальных требований бедноты».

Впрочем, такое видение ситуации Марзуки, отражавшее классическое представление марксистов о религии как о простой надстройке, было далеко от истины. Его ошибка заключалась в том, что он не принимал во внимание тот культурный раскол, на основе которого движение «ан-Нахда» и его наиболее крайнее проявление в виде джихадизма организовывали линии разлома общества. Не замечал он и того, что «классовая борьба» была для них лишь фигурой речи. Хотя принадлежность к «обездоленным» и была мощным мобилизующим фактором, в ригористской исламистской риторике противостояние между буржуазией и пролетариатом формулировалось в совершенно иных терминах – как битва, в которой определяющими факторами были «верность и отчуждение» («аль-валя валь-бара»). Это выражение из Корана стало ключевой фразой и главным лозунгом как салафитов, так и джихадистов.

В их представлении, есть истинно верующие (хранящие «верность» явленной им Истине и ее толкователям) и есть отступники, еретики, безбожники, которых первые «отчуждают» от себя. Этот разрыв непреодолим и делает их сосуществование в рамках одного общества невозможным. Остается только два варианта: либо организовывать территориальные анклавы, которые, подобно метастазам, расползутся по всему миру (как надеялись салафиты), либо создавать общину, очищенную от скверны террором и массовыми убийствами (способом реализации такой концепции на практике в 2014–2017 годах стал «халифат» ИГИЛ).

В Тунисе с середины 2012 года консенсус между «умеренными» исламистами и секуляристами, воплощением которого служила «тройка», споткнулся именно об эти трудности. Вопрос о том, идти или нет на сделку с экстремистами, поднимал проблему принципиально разного отношения к характеру Конституции, в которой упоминание ислама должно было сочетаться с признанием свободы вероисповедания. Это было главное препятствие к достижению договоренности между партией «ан-Нахда» и светским средним классом. Тот отдавал должное исламистскому движению, но обвинял его в неспособности сдержать рост насилия со стороны джихадистов, достигшего апогея в ходе трагических событий 2015 года. Это обстоятельство меняло баланс сил на политической сцене с 2013 года не в пользу партии «ан-Нахда» и заставляло Рашида аль-Ганнуши вносить коррективы в свой курс.