Воспоминания

Исходя из этого, в течение двух с половиной лет в журнале «Антиквариат и предметы искусства» были опубликованы мои очерки-эссе о наиболее ярких коллекционерах послевоенной эпохи. Затем вышла и книга с более чем двумястами иллюстрациями, двадцатью шестью биографиями. Выпущенная тиражом в 300 экземпляров, она стала библиографической редкостью в год издания.

Стихи, лекции, статьи, участие в семинарах, консультации не отодвинули в «загон» собирательство полностью. Иногда мне удавалось найти что-то ценное и для своей коллекции, пополнить и главную ее часть, «голуборозовскую». Между тем наезды в Лондон стали все реже, тяжелее для меня – восьмой десяток давал себя знать. Квартира ветшала, англичане все более стали меня раздражать попыткой вмешательства в российские дела, недоверие и небрежение к ним, периодически или постоянно живущим в Великобритании, росло. Мы решили продать лондонскую квартиру и свернуть всякие дела там. Помогал нам в этом Алеша, муж Кати, давно ставший нам третьим сыном; сделано это было быстро и грамотно, в целом крайне удачно и вовремя.

Сожалею ли я об этом месте, жилье, где более двух десятилетий я находил себе занятия и для души и для дела? Конечно, мне не хватает лондонских садов и парков, зверья, беззаботно слоняющегося по их просторам и закоулкам «Киото-Гардена», павлинов, цапель и водяных курочек на его уютном, обжитом пространстве.

Музеи, дворцы и поместья, прибрежные города, средневековые соборы и замки, скалы Дувра, влажность Ла-Манша, суета Ноттинг-Хилла, Пикадилли, пестрота Ледбрукгроу – да мало ли что можно вспомнить. Однако я рад, что вовремя – так совпало, а может, сработала и интуиция – мы расстались со всем этим, ибо наступили времена лжи, гонений, откровенного хамства и агрессивности, всегда таившиеся за внешней добропорядочностью извечных наших врагов и ненавистников. И эту уверенность в правоте моей никакие новоиспеченные либералы-нувориши у меня не отнимут.

А что такое родина? Это дом, семья, это прожитая жизнь, ушедшие друзья, 5-й Лучевой, Ярославка, «Золотые ключи», города и веси Золотого кольца, Ленинград, Новгород и Псков, Покрова на Нерли и Нередица, Волга, Светлояр, мои казачьи предки, Кузьминское и Даниловское кладбища. Мама, с которой с момента взросления у меня уже не было доверительных отношений. Она в молодости играла на гитаре, пела, танцевала «кабардинку» на бис, до пятого класса рисовала за меня. С юности она была артистически одаренной, яркой. Не получив высшего образования – сказалась гибель отца в первый год войны, да и сестра-инвалид на иждивении, раннее замужество как выход, – мама с годами становилась все более упертой и эксцентричной. Я никогда сознательно не испытывал к ней животной привязанности «детеныша» – может, только во младенчестве. Как и позднее не смог узнать достоверно и понять, почему они оставили меня четырехмесячным и уехали в Маньчжурию, где должен был «дослуживать» отец в летных частях. Так и осталось это до конца не ясно, кроме фразы бабушки Любы: «Алька, муж уедет и потеряется, не найдешь, а Валерка умрет – другого родите», при этом тетка и бабушка постарались все сделать, чтобы я выжил. В любой мещанской семье уход мужа был большей трагедией, чем смерть ребенка. Почему надо было иной раз мучить меня, срезая ногти почти до крови или сунув босые ноги практически в кипяток, тоже не понимаю. Как и зачем пороть офицерским ремнем с бронзовой пряжкой и ставить на горох. Не хотела же она этим отыграться за тяжесть существования в бараке, склоки соседей, безденежье первого времени замужества. Впрочем, хватит.